Александр Гуров – Первый реактор Курчатова (страница 5)
– Слышь, у тебя дома нормально спали? – спросил Вадим и не поднял глаз.
Ник пожал плечами:
– У меня сын ворочался, но ничего такого. А что?
Вадим хмыкнул:
– Полгорода не спали. Вон, у Климова жена истерила ночью, говорила, что кто-то стучал в стены. У Синицына мелкая проснулась в три часа и плакала без остановки. Все как сговорились.
Ник почувствовал, как по коже побежал холодок.
Рядом за столом кто-то пробормотал:
– Это, наверное, магнитные бури. На датчиках вчера фон гулял.
– Бури? – отозвался другой. – А может, снова учения какие-то? Только нам ничего не говорят.
Голоса гудели низко, сдержанно. Ник взял булочку, но так и не откусил. Во рту пересохло. Он смотрел, как Вера сидит у окна с кружкой. Она, как и утром, теребила руку, на запястье появилось еще больше царапин.
Лихачёв влетел в зал громко:
– Чего сидим, как на поминках? Еда остывает!
Несколько человек подняли на него глаза, но никто не поддержал. Смеха не было. Лишь кашель где-то в углу и звон ложки о стакан.
Ник отпил чай. Горький, как металл.
Вернувшись в пультовую, Ник сразу заметил: графики ведут себя странно. Линии то едва дрожат, то замирают, но не так, как обычно. Обычно их колебания можно объяснить шумом системы, температурой, десятком мелочей. Здесь дрожь была будто нервной.
– Смотри, – сказал он Лихачёву, кивнув на экран.
Тот заглянул, щурясь.
– Да ерунда. Калибровка гуляет. Видишь, вон в журнале. Вчера меняли блок.
Ник кивнул. Да, логично. Всегда можно найти объяснение. Но взгляд всё равно снова возвращался к тонкой линии, которая то замирала, то вдруг дёргалась, как если бы кто-то тянул за неё ниткой.
С другого конца зала раздался треск. Вера вскрикнула: из-под крышки щитка вырвалась искра, и воздух наполнился резким запахом гари. Люди бросились к панели. Сработал предохранитель, маленькая чёрная коробка обуглилась, оставив на пластике след копоти.
– Чего стоим? – гаркнул Соловьёв. – Меняйте!
Техники засуетились. Всё выглядело как обычная мелкая поломка, но Ник заметил, что Вера дрожала. Она прижала руки к груди, на запястьях ярко выделялись свежие царапины.
– Ты в порядке? – спросил он.
– Я… замёрзла, – прошептала она. Голос был сдавленный, словно слова выходили через силу.
Ник хотел сказать что-то успокаивающее, но в этот момент щиток хлопнул крышкой, и все вздрогнули.
Лихачёв, пытаясь разрядить обстановку, хохотнул:
– Ну вот, техника у нас тоже нервная.
Смех прозвучал вяло, никого не развеселил.
Запах держался дольше, чем следовало. Казалось бы, мелкий предохранитель, одна искра, а в пультовой стоял густой дух жжёного пластика и металла, будто что-то серьёзно горело где-то глубже.
Ник сжал пальцами переносицу, пытаясь отогнать головную боль. В носу привкус ржавчины, во рту – сухость. Он заметил, что Вера сидит у стены, свернувшись, как подросток после драки. Она дрожала. Лицо бледное, губы искусаны.
– Эй, – Ник присел рядом. – Всё нормально. Сбой и всё.
Вера подняла глаза. Они блестели, красные, будто она не спала несколько ночей.
– Ты поранилась? – спросил он, указывая на царапины на ее руках.
Она отрицательно качнула головой.
– Я просто… чтобы чувствовать. Я… мёрзну, Ник. Всё время мёрзну.
Он хотел возразить, но слова застряли. В комнате было душно, жарко от ламп и техники. Но Вера прижимала руки к груди, тряслась, словно сидела в ледяной пещере.
Соловьёв, не оборачиваясь, рявкнул:
– Вера, в медпункт! Сейчас же!
Она кивнула, поднялась и, шатаясь, пошла к двери. На секунду задержалась, посмотрела прямо на Ника. В этом взгляде было что-то… пустое. Не просьба о помощи, не благодарность. Просто дыра.
Дверь за ней закрылась.
Лихачёв тихо чертыхнулся:
– Совсем народ расклеился. То датчики, то нервы.
Ник промолчал. Он всё ещё чувствовал холод от Вериного тела, будто тот передался ему через воздух.
Ник вернулся к мониторам, вцепился в клавиатуру так, будто это был штурвал, который держит корабль на курсе. Графики снова выглядели ровно. Чёткие линии, зелёные цифры, порядок. Всё объяснимо. Всё контролируемо.
Он заставил себя дышать глубже. Вдох. Выдох. На станции всегда происходят мелкие поломки. Предохранители горят, люди устают, у кого-то нервы не выдерживают. Вера просто перенапряглась. Соловьёв повторял слова – бывает, память подвела. Лихачёв смеётся громче обычного – похмелье, вот и всё.
«Всё это можно объяснить», – сказал он себе мысленно. И повторил ещё раз, будто заклинание: «Можно объяснить».
Он представил Лену дома. Как она пьёт утренний кофе, гладит Илью по голове, торопит его в школу. Обычная сцена. Мирное утро.
Ник опёрся локтями на пульт и закрыл глаза. В голове мелькнул ночной звонок:
«Нет. Просто ребёнку приснилось. Всё совпало по времени. Совпадение».
Он открыл глаза, уставился в экран, где линии снова дрогнули и тут же выровнялись.
– Совпадение, – прошептал он, будто убеждая не систему, а самого себя.
Ник вышел в коридор, решив пройтись до щита связи. Иногда движение помогало прогнать липкую тревогу. Коридор встретил тишиной, слишком густой, как трясина, в которой тонешь.
Шаги отдавались гулко, металл под ногами вибрировал. Но неравномерно: то сильнее, то слабее, словно пол жил своей жизнью. Ник замедлил шаг и прислушался.
И услышал.
Низкий гул, похожий на далёкий басовый аккорд. Не техника – её гул он знал наизусть. Этот был другим: ритмичный, чуть сбивчивый, будто кто-то пробовал слова на языке, но не мог их произнести.
Он остановился у стены, приложил ладонь к холодной панели. Вибрация прошла в руку. Гул усилился на грани слуха, как если бы сама станция шептала себе под нос.
– Показалось, – сказал он вслух.
В конце коридора мигнула лампа. Всего раз. Но этого хватило: Ник почувствовал, как по спине побежал холод.
Он выпрямился, заставил себя идти дальше.
Порядок. Регламент. Работа. Всё объяснимо.
Но внутри уже поселилось другое знание: станция жива. И то, что она шепчет – не для человеческих ушей.
Глава 3
8 июня 2028 года
В служебной «Газели» пахло мокрой робой и кофе из термоса. Ник сидел у окна, постукивал пальцем по пластику двери и ловил взглядом город. Курчатов утренний, вымокший, жил привычным гулом: редкие автобусы, вялые дворники, серые фасады с облезлой краской. Вадим за рулём молчал, сигарета в уголке рта горела ровно, как индикатор на пульте: всё под контролем.
Они притормозили у перекрёстка. На остановке стояли пятеро – как на групповом фото, где фотограф слишком долго держит палец над кнопкой.