Александр Грин – Мир приключений, 1925 № 01 (страница 11)

— Послушай, — сказал я, — что это еще за могила такая там, у тебя?

Мне было известно, что в той местности было полным-полно древних могильных шахт, ограбленных уже тысячелетия тому назад и затем полузасыпанных песком, — не представлявших никакого интереса для современных исследователей. Но Наиб взглянул на меня непроницаемым взором:

— Это самая, что ни на есть доподлинная могила, — был его ответ.

В один прекрасный день три археолога из королевской долины отправились также туда, видимо напуганные слухом о новой и неизвестной доселе гробнице — необыкновенно редкий случай в Египте: сам Масперо лишь раза два натыкался на подобную девственную гробницу. Но над песчаной кучей, высившейся над раскопками, показался м-р Хоткинс, с засученными рукавами и браунингом в каждой руке.

— Вон отсюда, сволочь! — прорычал он, а арабы аккомпанировали ему бранным «убирайся» по адресу египтологов: «Имши!».

Прошло несколько недель. Затем м-р Хоткинс устроил у себя в один прекрасный день garden-party и за шампанским, постучав по бокалу, возвестил, что раскопки Хоткинса у Мединет Хабу ныне закончены и завтра состоится торжество открытия гробницы, на которое он приглашает всех уважаемых гостей. Среди них находились лица с такими именами, как генерал сер Вальтер Тернер, виконт Лепляж и голландский посол. На заре следующего дня прибыли также каирские корреспонденты шести распространённейших в мире газет. Кавалькада переправилась на паромах через Нил и зазмеилась длинной цепью по направлению к позлащённым восходящим солнцем Фиваидским горам. Мисс Сэди была одета в костюм в стиле дочери фараона, выполненный по рисункам молодого Уайта. Затканная золотом ткань мягкими складками падала от скарабея, украшавшего ее грудь, красиво обрисовывая ее узкие бедра, вплоть до усаженных драгоценными камнями ремней сандалий, покрывавших ее ступни.

Раскопки Хоткинса представляли собою дыру в горном массиве посреди 500 других, на половину занесенных песком. Вся скала была источена словно кроличий садок. Но могила Хоткинса была подлинной и к тому же очень глубокой дырой с двадцатью высеченными каменными ступенями, ведшими вглубь. Один из сторожей Карнакского храма и три вооруженных ружьями драгомана составляли своего рода почётный караул, и мы, около 30 человек почётных гостей, полезли по очереди в гробницу. Ариергард составляли 3 фотографа с внушительными кино-аппаратами, которые были привезены сюда упакованными на осле. Впереди шествовала мисс Сэди, слегка опершись на руку своего бронзового драгомана Мохаммеда. Мы спустились вниз по заботливо подметённым ступеням и прошли сквозь пустой длинный корридор в первый покой усыпальницы. Там не было никаких фресок, их не бывает в этих могилах у Мединет Хабу, но потолок носил следы сажи от факелов, горевших при погребении. Вдоль стен стояли обычные погребальные принадлежности. Там было резное деревянное кресло, ларец для драгоценностей, сосуд для благовонных мазей, бронзовые статуетки Анубиса, Изиды, Амон-Ра, несколько кинт, сосудов для внутренностей мумии, — всё это очень красиво расставленное по росту, словно в витрине выставки. М-р Хоткинс демонстрировал эту коллекцию тоном аукциониста:

— Здесь вы можете видеть, джентльмены, крайне удачное изображение бога Анубиса. Голова у него точь-в-точь как у тех шакалов, которых, пристрелил на прошлой неделе.

Трое арабов — рабочие начали выламывать камни из замурованной двери, которая вела в самый склеп. Тёмная дыра разверзлась перед нашими взорами. Я покосился на своего друга Наиб эффенди. Он стоял неподвижно, со своим соколиным профилем, в своей феске и своем старом сюртуке, в котором он походил на полковника в отставке. Ничего-то не вычитаешь в этих точных физиономиях, ровным счётом ничего! Мисс Сэди оперлась на ответившую ей благодарным пожатием руку юного Уайта, но взгляд ее бессознательно следил за небрежной, но беспорной грацией драгомана Махоммеда.

Наконец, м-р Хоткинс провозгласил громогласное: Come along, и переступил через кучу щебня во внутренность похоронного склепа.

— «All right, в мире усопший, действительно, находится здесь», констатировал он. «Господа фотографы, приготовьтесь».

Вспыхнуло четыре мощных ацетиленовых прожектора, и поверх бледных, полных ожидания, лиц лэди Мильфорд, генерала Тернера и др., мы увидели: внутри камеры широкоплечий и массивный стоял м-р Хоткинс. Торжественно развернул он усеянное звездами знамя. Кино-аппараты принялись усердно работать.

М-р Хоткинс в гордом величии поднял свое звездное знамя.

— Во имя Соединенных Штатов и науки.

И в этот же момент три араба подняли из только что открытого саркофага мумию в ее позолоченном ящике со скарабеем на груди, над руками, скрещенными, словно два крыла. И лицом к лицу оказались Мясной Король из Чикаго и пресловутый Луксорский Рамзес XVII со своим позолоченным ликом, и со своей слегка презрительной улыбкой тысячелетней мудрости! И в то время как жужжали кино-аппараты, мы все увидели ясно, поверх бандажей, герметически окутывавших мумию — видимо наклеенный каким-то старательным железнодорожником при последнем запоздавшем рейсе с экспрессом Александрия-Луксор несколько дней тому назад — огненно-красный плакат: Консервы Хоткинса выдерживают тысячелетия!

ОПЫТ

Рассказ В. Богословского

Человек медленно шел, с трудом передвигая ноги. Невыразимая усталость овладела всем его существом. Словно кто-то невидимый, неумолимый, страшной тяжестью давил на его плечи, пригибая к земле тело. Больное сердце билось неровно, с трудом выталкивая кровь, го стучало быстро, сильными ударами, болью отзывавшимися в голове, словно по ней били острыми молоточками, то замирало, как двигатель, в котором на исходе бензин. Ноги человека дрожали так, что он вынужден был, сделав еще два — три неверных, колеблющихся шага, прислониться к стене. От непреодолимой слабости кружилась голова и подгибались колени… Четвертые сутки он ничего не ел. Голод, терзавший его первое время, теперь как будто утих, и пустой желудок лишь изредка давал о себе знать мучительными спазмами.

В сыром воздухе чувствовалась близость дождя. Холодный, порывистый ветер гнал по небу свинцовые тучи, гудел между иззябшими, наполовину оголенными, деревьями городского парка, устилая аллеи сухими, шуршащими листьями, невидимыми пальцами касался телеграфных проволок, беря на них, как на струнах исполинской арфы, мрачные аккорды, яростно трепал полы поношенного летнего пальто прохожего и, забираясь за воротник и в рукава, заставлял все тело его болезненно съеживаться. Стемнело. Надвинувшаяся на город со всех сторон тьма неслышно ползла от окраин к центру, погружая в сырую мглу, одну за другою, улицы, до того ярко освещенные и полные народа. Погасли залитые светом витрины магазинов и переливающиеся огнями вывески. Лишь кое-где горели газовые фонари и колеблющиеся зеленоватые язычки пламени, почти задуваемого ветром, заставляли плясать тени на стенах домов и на мостовой. Усталый за день человеческий муравейник постепенно затихал. Замирало уличное движение, временно оживившееся с окончанием спектаклей в театрах и других зрелищ. Холодная октябрьская ночь, безлюдная и унылая, пришла на смену полной шума и движения дневной сутолоке большого города.

Около прохожего, ярким квадратом вырисовываясь на темном фасаде огромного дома, светилось окно магазина. «Вино. Фрукты. Гастрономия». Гастрономия!.. В мозгу прохожего пронеслись, как на кинематографической ленте, ряды гонких блюд и изысканных закусок… Пропитанные запахом моря скользкие, упругие устрицы, спящие в шершавых раковинах, выложенных внутри перламутром… Толстые, похожие на змей, копченые угри с чуть отдающим тиною жирным мясом под лоснящеюся, мелкозернистою кожей… Большие омары и лангусты, покоющиеся на разноцветных коврах из овощей… Паштеты из дичи, как младенцы в пеленках, окутанные белым слоем шпика, страсбургские пироги с трюфелями… Большие рыбы с нежным мясом розового или желто-розового цвета и с серебристой, мелкой чешуей — семга и лососина… Янтарные балыки… Икра в хрустальных сосудах… Различные заливные — целые сооружения с просвечивающимися сквозь слой полупрозрачного, дрожащего желе, разноцветными кусками мяса, рыбы, дичи и овощей… Разнообразные сыры: орошенный прозрачными слезами швейцарский, бри и камамбер в деревянных, треугольных или круглых, гробиках-коробках, похожий на застывший варенец с мягкой корочкой, рассыпающийся рокфор с черными точками и прозеленью… Фрукты, горы фруктов… Душистые яблоки и груши в красивых вазах. персики с нежной, как щеки юных девушек, кожей… ананасы, увенчанные пучками листьев, как головы дикарей… Янтарно-золотистый и темный, почти черный, с синим налетом, виноград, впитавший в себя лучи горячего солнца и отдающий их в токе благородного вина… Тонкие вина… ряды запыленных бутылок с таящей в себе солнечную энергию ароматной влагой, дающей радость и забвение… Гастрономия!.. Челюсти его сжались и рот наполнился слюной. Есть! Прохожий толкнул дверь магазина и вошел внутрь.

— Что вам угодно?

Хорошенькая продавщица с утомленным лицом и припухлыми глазами, улыбаясь любезной, заученной улыбкой, оглядела вошедшего с ног до головы, ожидая его ответа. Прохожий собрался было попросить на хлеб, но остатки прошлого, впитанные им с молоком матери взгляды и жизненные принципы, вступили в яростную борьбу с инстинктом самосохранения, мешая готовой вырваться у него мольбе о помощи слететь с посиневших, дрожащих губ. Есть, есть во что-бы то ни стало, жевать, запуская зубы в теплое, сочное мясо… грызть кости… Все тело его напряглось в одном желании, одна лишь мысль судорожно билась в усталом мозгу. Есть!