Александр Горохов – Стольный град Ряжск (страница 19)

По словам Бориса Омельяновича, таких «сараев» у чужаков несколько, и он приказал нам, воинам-мокша, напасть на них в другом месте, на переправе через Ранову, которая охраняется очень немногочисленным отрядам. Напасть, попытаться захватить несколько пленных, и этим отвлечь силы чужаков на себя. А тем временем остальное рязанское войско переправится через брод и начнёт штурм крепости, которая только-только начала строиться.

Рыбак из деревни, неподалёку от которой чужаки перебросили через реку наплавной мост, точно указал место, где он находится. И мы перед рассветом двинулись в путь по правому берегу Упты, переправились через реку и уже приближались к месту, которое нам следует атаковать. Как тут в небе появилась огромная блестящая муха. Она нагнала нас и стала кружиться над нами.

Как и любая муха, она жужжала. Но поскольку была огромная, наверное, даже больше лошади, жужжала очень громко. А в её глазах неимоверных размеров, как бы сделанных из стекла, можно было разглядеть… людей! Кажется, двоих. И они шевелились, словно муха вовсе не сожрала их!

Муха кружилась над нами высоко, даже лучший лучник не достанет её пущенной вверх стрелой. Кружилась даже после того, как мы выехали на опушку леса и остановились, чтобы рассмотреть место, которое нам нужно атаковать.

Чужаки действительно построили мост. Но он был из чистого железа! Его охраняли всего несколько человек, находящихся на другом берегу Рановы. И два сарая на колёсах, таких же, как и на лугу возле брода через Упту. Один на ближайшем к нам берегу, а другой на дальнем. И небольшой сарайчик со стеклянными окошками. Ещё имелся высокий дом с узкими окнами без стёкол, немного похожий на крепостную башню, но без примыкающих к ней стен.

Со стороны восьмиколёсного сарая что-то протрещало, сверкнули какие-то искры, и у нас за спиной с деревьев посыпались сломанные ветки и верхушки. Снова протрещало, и впереди нас из земли полетели брызги, как бывает, если в воду кинуть камень. Что это было, никто не понял. Но время идёт, рязанское войско уже должно приготовиться к тому, чтобы двинуться через брод, и я приказал наступать, чтобы захватить тех чужаков, толпящихся на дальнем берегу реки. А если кто-то прячется в этих катающихся сараях, то напугать их ливнем стрел.

Именно после этого и палки на их крышах, и стены, и окошки той самой башни без крепостных стен заискрились, что-то ударило меня в грудь, и я погрузился в темноту.

Как я себя чувствую? Грудь, чем-то обмотанная, немного болит. В голове — туман и шум, перед глазами всё плывёт, словно сильно перебрал русских стоялых медов, а сам я, как будто только-только пережил очень тяжёлую болезнь: даже приподняться на кровати, опираясь на локти, не могу. А когда левое предплечье на это движение отозвалась болью, я понял, что и в нём есть рана, тоже перевязанная белой холстиной очень редкого плетения.

— Повезло тебе, сын каназора Пуреша, что пуля (не знаю такого слова ни мокшанском, ни в русском языке) сначала пробила тебе руку, которая держала лук, и лишь потом попала в грудь. Иначе зарыли бы тебя там, у моста через Ранову, как две сотни твоих воинов, — произнёс по-мокшански толмач.

Две сотни? Двое из трёх тех, кого я привёл на помощь рязанцам? Но ведь в нас не летело никаких стрел. Только… искрили и трещали какие-то палки на крышах тех самых ездящих сараев. Неужели это и имел в виду Борис Омельянович, говоря, что чужаки странные, но сильные?

— А где те, что остались живы?

— Те, кто мог, убежали, и мы не стали им мешать. Те, кто из-за ран не мог убежать, здесь, в нашем госпитале (тоже неизвестное мне слово). Но таких немного, всего двадцать три вместе с тобой.

Отец мне доверил лучших воинов, а я большинство из них либо погубил, либо завёл в плен. Даже не успев вступить в бой.

— Некоторые ранены не сильно, и скоро смогут вернуться к твоему отцу, чтобы передать, на каких условиях мы вернём тебя ему. Но это будет потом, когда ты поправишься и сможешь твёрдо сидеть в седле.

— Мой отец и народ мокша не очень богаты, большой выкуп за меня вы получить не сумеете.

— С тобой позже поговорят об этом. А сейчас тебе нужно лечиться.

Лечили меня очень странно. Никакие колдуны не плясали вокруг моей постели, не окуривали меня дымом, не мазали раны вонючими мазями. Вернее, мазали, но не мазями, а какими-то жидкостями, испаряющимися почти сразу после этого. И каждый день меняли повязки на ранах, зашитых нитками! Из-за чего их края очень быстро срастались. А ещё меня по два-три раза в день чем-то кололи в плечо здоровой руки. Очень тонкой иглой, через которую содержимое прозрачной склянки уходило в моё тело.

Первый раз я хотел сопротивляться, но был настолько слаб, что не смог. А потом увидел, что ничего плохого со мной не случилось, и смирился. Ещё заставляли глотать разноцветные зёрнышки, запивая их водой. Чаще всего, белые и горькие на вкус. Но, как терпеливо объяснил толмач, когда я в первый раз их выплюнул, потому и нужно их не жевать, а запивать водой, чтобы не чувствовать вкуса.

Видимо, лекарь странных чужаков был очень сильным колдуном, если мои раны так быстро заросли, а сам я день ото дня чувствовал себя всё лучше и лучше, всё сильнее и сильнее. Только не давала покоя мысль о том, что же они потребуют за то, чтобы освободить меня и моих воинов, находящихся в их плену.

20

Фёдорович

Фёдорович — это фамилия. А зовут меня Дмитрий Вадимович. Бывший мэр… э-э-э… одного небольшого моногорода, ныне захиревшего из-за искусственного банкротства градообразующего оборонного предприятия. Одно время я как раз и трудился главным инженером того предприятия. И сделал многое, чтобы поддержать его на плаву, даже когда ушёл на мэрскую должность. Вот из-за этого меня и «сожрали» положившие глаз на завод «эффективные собственники», обвинившие градоначальника в «отказе решать проблемы социального развития и благоустройства города». На какие деньги, спрашивается, решать, если в бюджет перестали поступать налоги от основного городского налогоплательщика, задавленного кредитами, срывами поставок, сокращением заказов и судебными исками?

Ну, да ладно. Это — дело прошлое, поскольку и мой родной город, и время, в котором я родился, теперь очень, очень далеко.

Меня ведь не просто «съели», но и попытались посадить за «нарушения финансовой дисциплины» и «коррупцию». Всё дело в том, что часть средств на то самое социальное развитие шло не из бюджетных фондов, а с «поборов предпринимателей», как это назвали мои недоброжелатели. Грешен, давил я на особо обнаглевших «бизнесменов», «оптимизировавших налоги», чтобы хотя бы часть укрытого от налогообложения вкладывали в городские социальные проекты. Но не себе в карман эти деньги клал, а «нарезал» каждому из них конкретное задание: ты тротуары на этой улице ремонтируешь, ты лампочки освещения меняешь, ты снабжаешь продуктами детский сад №…

В общем, уйдя в отставку, пришлось отбиваться от всех, жаждущих моей крови. А после того, как неподалёку от дома, построенного ещё во времена работы на заводе, рано утром мою машину обстреляли неизвестные (и одна из пуль пробила мне икру левой ноги), «подался в бега». Просто уехал в соседнюю область на дачу давнего приятеля, откуда даже не высовывался.

Да только разве ж от нашей «контры» скроешься? Приехали, ворвались, обшмонали дачу на предмет оружия. А когда ничего не нашли, явился некий чин в гражданской одежде и вежливенько так предложил мне съездить с ним в Москву. Но привёз не в знаменитое на всю страну здание своей «конторы», а в какое-то тщательно охраняемое подмосковное «имение». В котором, не поверите, со мной встретился сам президент.

В начале первого своего срока он бывал у нас на заводе, и я даже выступал на собранном им совещании. Но то, что он мне предложил, меня просто поразило.

— Вам, Дмитрий Вадимович, в город всё равно возвращаться нельзя: посадят. И я в этом вопросе никак на суды не могу повлиять: вы же знаете, что они у нас — отдельная, независимая ни от кого ветвь власти. И мою попытку повлиять на суд непременно раздуют до небес. Ну, а раз вы уже решили «исчезнуть», то исчезайте уж так, чтобы вас действительно не нашли.

И вот я здесь, в тринадцатом веке от Рождества Христова, руковожу будущим городом Ряжском, который ещё предстоит построить и превратить в промышленный центр, который подтолкнёт развитие всей России. Я здесь, а семья, которую удалось-таки вывезти из города (не мне, людям президента), пока живёт на неплохо охраняемой территории, прилегающей к бывшему артиллерийскому арсеналу. И будет жить до тех пор, пока строители не закончат первую очередь оборонительных укреплений и не начнут возводить жильё.

«Хозяйство», в общем-то, вполне знакомое. Только из-за того, что создаётся «с нуля», есть возможность сразу спланировать всё так, чтобы не пришлось впоследствии исправлять, переделывать, разрушать и строить заново. Сразу предвидеть те социальные, коммунальные, бытовые, транспортные сложности, которые могут возникнуть после того, как город будет заселен, а производственный комплекс при нём начнёт работать.

Пока общался с проектировщиками, пришлось немного «пободаться» с ними. У них, конечно, теоретические знания и всевозможные нормы, а у меня — практический опыт руководства городским поселением со всеми его проблемами. И производственный опыт. К примеру, я хорошо знаю, что асфальтовое покрытие тротуаров выдерживает, от силы, лет пять, после чего начинает растрескиваться, на нём образуются ямы. Ну, не принимает земля русская тонкий слой асфальта. Так что надо либо легкозаменяемыми плитками те тротуары мостить, либо просто слоем песка поверх щебня посыпать: его хоть выровнять легко. И сразу же, как только дома построят, высаживать перед ними деревья, чтобы летом тень давали. Легкового транспорта у нас будет немного, а год от года всё меньше и меньше, так что за площадью парковок гнаться не следует. Зато надо предусмотреть хотя бы три-четыре эстакады, на которых автолюбители будут обслуживать своих «железных коней».