Александр Горохов – Стольный град Ряжск (страница 18)

— Сергей, свяжись с Вышкой и передай, что мы нашли пропажу. Пусть предупредят охрану мостов, что к ним идут гости. Ну, и движение автотранспорта по дороге, на всякий случай, было бы неплохо прекратить.

Пара минут после передачи нашего сообщения, и в районе моста началась суета: из вагончиков побежали по наплавному мосту на правый берег Рановы охранники, в дополнение к БТР, развернувшемуся бортом на юго-запад, с левого покатился бронеавтомобиль. Ребята у проходов в проволочном ограждении принялись тормозить грузовики, идущие от «дыры», и, наоборот, полосатой палочкой «подгонять» те, что возвращаются и будущего города. А мы с Ярославцем на небольшой скорости нарезаем круги над лесом, показывая, где примерно находится мордовское войско.

И вот рамы обоих ворот, сооружённых из колючей проволоки, перегородили путь к мосту, а охрана укрылась в бронированной технике либо в укреплениях — дзоте и блокгаузе. С их оружием можно отбить атаку не каких-то там трёх сотен лёгкой конницы, а доброй тысячи.

А вот мордва ничего подобного увидеть не ожидала. Нет, речь идёт даже не про БТР с бронемашиной, возможностей которых они пока не представляют, а о выросших на берегах реки бревенчатых «избах» с узенькими горизонтальными «окошками», широченном железном мосте, таком же железном «плоту» посреди реки с какой-то металлической хренью на нём, торчащих из воды огромных серых «камнях», которых никогда в ней не было. Не ожидала увидеть и, вывалив на опушку перед луговиной, образовала достаточно плотную толпу, глазеющую на диво. Даже мне, никогда не участвовавшему в боевых действиях, стало ясно, что если сейчас врезать по этой толпе из пулемёта, то последствия для отряда будут, мягко говоря, плачевными.

Очередь прозвучала (мы, разумеется, её звука не слышали, но хорошо видели пульсирующий огонёк на срезе пламегасителя пулемёта). Причём, из главного калибра БТР-6. Но не по людям и коням, смешавшимся в кучу, а по верхушкам деревьев у них за спиной. И вниз посыпались срезанные тяжёлыми пулями ветки и верхушки всевозможных лип, осин, клёнов. Вторая вышибла фонтанчики земли метрах в пятидесяти от конного отряда.

Я бы сразу понял, что это предупреждение: не суйтесь вперёд, если не хотите, чтобы с вами случилось то же самое, что только что произошло с деревьями за вашими спинами. Но эти вояки — не я, с возможностями автоматического огнестрельного оружия не знакомы. Да и, похоже, никак не связали ломающиеся ветки и фонтанчики земли с тем, что они происходят от оружия. Стрелы-то, летящие в их сторону, видно, а пули, преодолевающие за секунду более полукилометра, как ни старайся, не разглядишь. Вот и порысили лошадки на сближение с охраной строительства.

Там и так-то было совсем недалеко, а к тому моменту, когда всадники, достав луки, вышли на намеченный рубеж огня, и вовсе дистанция сократилась метров до двухсот. И полетел в сторону бронетехники рой стрел… О том, какой эффект они дали, нужно рассказывать? Нет, лучше рассказать о том, как отреагировала охрана.

Двести метров — дистанция кинжального огня для пулемётов и автоматов. Но, видимо, руководитель охраны объекта дал команду не истреблять под корень союзную рязанцам конницу. Поэтому пулемётчики и автоматчики ограничились двумя-тремя очередями. Но этого хватило, чтобы до опушки леса добралось только с полсотни всадников и ещё пара десятков лошадей с пустыми сёдлами.

Жестоко? А я считаю, что урок, смысл которого заключается в фразе «не лезь к нам! Не лезь ни при каких обстоятельствах», должен быть усвоен накрепко. Даже через боль, через пролитую кровь.

Чем закончился сбор трофеев и пленных, мы с Володей Ярославцем уже не видели. От Вышки пришла команда перелететь к рязанскому лагерю, в котором тоже началась какая-то нездоровая суета. Володя только отметил, что «недобитки» без оглядки драпают через лес туда, откуда пришли.

Лететь нам до брода через Хупту всего ничего, минут пять. И уже около северной окраины будущего города стало ясно, что «суета» — это мягко сказано. Рязанское войско конкретно выстраивалось к бою. Даже уже практически выстроилось, выставив впереди ударного пешего «полка» копейщиков, сотни две лучников. «Застрельщиков», как их называют в это время. И к тому моменту, когда мы сделали круг над вражеским лагерем, эта орава двинулась через брод.

Стрелять по ним не стали. Единственный бронетранспортёр, карауливший брод, просто газанул непрогретым двигателем, выплюнув облако чёрного солярочного дыма, и покатился навстречу рязанскому войску. Не обращая никакого внимания на беспорядочно пускаемые в него стрелы.

Копейщики, уже перебравшиеся через Хупту, пытались изобразить хоть какое-то подобие строя, наклонно выставив навстречу стальному чудовищу упёртые в землю копья. Да толку-то! Для машины, массой больше тринадцати тонн, движущейся со скоростью километров тридцать в час, это не помеха. Будь они крепко-накрепко врыты в землю, быть, этот лес деревянных кольев со стальными наконечниками, может быть, и сумел бы остановить бронетранспортёр. Но не когда колья удерживаются человеческими руками.

Я даже замедлил полёт, чтобы рассмотреть, как это происходит. Копья подминаются под нижний наклонный бронелист, воины, державшие их, валятся под колёса БТР, а чудовище, лишь чуть-чуть замедлившись, продолжает катиться к броду, забитому людьми. В боевую машину пытаются тыкать копьями те, кто не попал под колёса. Ясное дело, с нулевым результатом. А самые сообразительные из тех, кто бредёт через реку, разбегаются в стороны, рискуя потонуть под тяжестью оружия и доспехов.

Не помогло! Даже на скорости километров пятнадцать в час, бронетранспортёр поднял приличную по высоте волну, которая просто сбивала рязанских воинов с ног, и на ноги поднимались уже не все. А стальной «шкаф на колёсах», выбравшись на берег, поддал газу и двинулся прямиком к войсковому лагерю.

Вот полетели щепки телег, огораживающих лагерь, по нему заметались обозники, порой, по собственной глупости влетая под скошенный «нос» и колёса боевой машины. А та прокатилась из конца в конец стана, зацепив левым бортом шатёр воеводы, и развернувшись, продолжила раскатывать в блин прочие шатры, палатки и шалаши.

Какое продолжение переправы? Пострадавший центр войска смешался настолько, что уже неясно что пытаются командовать начальники. Кто-то продолжает тянуться к переправе, кто-то разворачивается фронтом в сторону своего лагеря. Полки правой и левой руки тоже в процессе перетасовки, а кое-кто уже драпает в сторону ближайших кустов. И это всё — без единого выстрела из пулемётов БТР и автоматов укрытого в нём десанта.

Фрагмент 11

19

Атямас

Я пришёл в себя, лёжа на кровати в какой-то комнате с белоснежными стенами и потолком. На котором неподвижным, непохожим на свет живого огня, светилась какая-то склянка. Очень ярко светилась. Поверх моего абсолютно голого тела — кусок такой же ослепительно белой холстины очень тонкой выделки. Пожалуй, если бы такая продавалась на базаре в Рязани, за неё просили бы вдвое больший вес в меди. Или даже половину веса в серебре. На такой же холстине я лежу. Жив ли я? Или погиб и оказался в том самом раю, о котором рассказывают русские колдуны-священники? Ведь рядом со мной стоит какой-то человек в таких же белоснежных одеждах — халате, штанах и шапке-колпаке. И нижнюю половину его лица закрывает белая повязка.

Человек увидел, что я открыл глаза, шагнул в сторону двери в эту комнату и что-то выкрикнул на языке, очень отдалённо напоминающем русский. Совсем скоро вошли ещё двое, в таких же одеждах. Один меня о чём-то спрашивал, а второй переводил его на мокшанский язык. Не очень правильно произносил слова, но понять было можно.

— Как ты себя чувствуешь?

А действительно, как?

Чтобы понять, что со мной, пришлось вспоминать, что было до того, как я потерял чувства.

Мы, чуть больше трёх сотен конных воинов-мокша, ещё затемно отправились из лагеря союзных нам рязанцев. По приказу воеводы Бориса Омельяновича, которого я знаю по совместному с рязанцами и владимирцами походу на эрзя, осмелившихся напасть на построенный несколько лет назад по приказу Великого Князя Владимирского город при впадении Оки в Волгу, Новый Город Низовских Земель. Пургасу и его людям не удалось захватить город, получилось лишь сжечь посад. Но и этого хватило, чтобы навлечь на эрзя гнев русских и союзных им мокша.

Когда до князя Ингваря Игоревича дошла весть о чужаках, вторгшихся в его владения и строящих на холме над рекой Упта город, он послал к моему отцу, каназору всех мокша Пурешу, гонца с просьбой выслать подмогу под строящуюся на берегу Упты Рясскую крепость воеводе Борису Омельяновичу и княжьему племяннику Фёдору Юрьевичу. Они с частью войска уже выступили в поход, и нам следовало поторопиться.

Из-за спешки удалось собрать лишь три сотни конных воинов. Отец, простудившись, приболел, и велел возглавить их мне.

Мы не жалели коней, но всё же пришли немногим позже второй, немногочисленной части рязанского войска. И всё равно в тот день войско Бориса Омельяновича удвоилось.

Как он сообщил, чужаки, строящие город, какие-то очень странные, но достаточно сильные. А Борис Омельянович тянул время переговорами, дожидаясь нашего подхода. Чем сильны враги, я так и не понял: брод, у которого разбит рязанский лагерь, охраняет всего один «зверь», подчинённый ими. Больше похожий на сарай, поставленный на восемь огромных чёрных колёс. В этот сарай через маленькие дверцы время от времени заходят и выходят люди, одетые в одинаковые пятнистые одежды, но совершенно невооружённые. Из всего оружия я заметил у них лишь небольшие ножи, висящие на поясах. Ни копей, ни мечей, ни луков.