Александр Горин – Менталист 2 (страница 9)

И я рванул. Отчаянным, яростным броском я рванулся на этот протянутый канат родной силы. Я вцепился в этот резонанс, в голос отца, в энергию Лады, в грубую поддержку Владимира.

Удар! Стекло разлетелось вдребезги.

Контроль нахлынул оглушающей, болезненной, пьянящей лавиной. Глаза заволокло темной пеленой, в ушах зазвенело. Я дернулся вперед, схватившись за край сиденья, чтобы не упасть.

— Держись! — пальцы отца впились мне в плечо, поддерживая.

Первое, что я увидел — бледное лицо Лады. Глаза огромные, губы дрожали.

— Ярослав? — прошептала она.

— Он самый, — сумел выдавить я из себя.

Лада закрыла на мгновение глаза, и по ее щеке скатилась слеза, которую она тут же смахнула тыльной стороной ладони.

Владимир, сидевший напротив, выдохнул, откинувшись на спинку. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон. Молодец, выложился на полную.

— Черт возьми, Ярик, — прохрипел он. — Думал, что на этот раз ты точно свихнулся.

Я не стал отвечать. Все мои силы уходили на то, чтобы просто сидеть и дышать. Я сделал быструю проверку, как учили в Центре: проверил связь с конечностями, ментальными центрами. Связь слабая, но это поправимо.

Чужая воля — та самая, что правила куклой — отступила, свернулась в тугой, ядовитый узел где-то в глубине подсознания. Я изолировал ее дополнительно. Разберусь позже. Сейчас нужно восстановиться.

Отец не отпускал мое плечо. Его ментальный щуп все еще рыскал по моему сознанию, выискивая повреждения.

— Как ты? Говори конкретно, — приказал он. — Голова? Зрение? Связь с узами?

— Все… цело, — с трудом выговорил я, отводя его щуп легким усилием воли. Мой «Кокон» был порван, но сам принцип защиты работал. — Сознание… мое. Контроль… есть. Есть… постороннее включение. Заблокировал.

Григорий Вячеславович кивнул, его лицо стало еще суровее.

— Обломки их воли. После такого насилия они не могли просто испариться. Это как заноза в разуме. Ее нужно будет выковырять, и чем быстрее, тем лучше.

— Позже, — прошептал я. — Сначала… оценка. Куда мы едем? Что произошло?

Отец откинулся, наконец отпустив меня, и начал доклад:

— Едем домой. Было нелегко, но Багрецовым пришлось отдать вас с Ладой. Пока что. Формальный повод — пункт из брачного контракта: право молодоженов на совместное проживание в доме мужа. Мы прибыли с адвокатом из Герольдии и уполномоченным от Канцелярии по семейным делам.

— Уполномоченный от Канцелярии?

— Чиновник низшего ранга, — успокоил Владимир. — Строгановых и Любищевых там и близко не было. Багрецовы пытались протестовать, ссылались на твое «нестабильное состояние после обряда». Но наши юристы оказались лучше. Да и Лада… — он кивнул в ее сторону, — сыграла свою роль. Сказала, что чувствует себя в безопасности только с мужем в его родовом доме. Выглядело убедительно.

Я перевел взгляд на Ладу. Она смотрела в окно, ее плечи были напряжены.

Умница. Она не только передала отцу мое послание, но и открыто пошла против семьи. Значит, у нее хватило сил скрыть правду о нашем проникновении в архив и о моем временном возвращении. Ее психика выдержала обряд и давление предков, а воля оказалась крепче, чем я предполагал.

Это меняло расклад.

Из потенциальной угрозы или слабого звена она могла превратиться в ценного, проверенного в кризисе союзника. Но доверять можно лишь действиям, а не словам. Ее истинные мотивы и степень свободы от влияния рода все еще под вопросом.

Мой побег стал для Багрецовых тактическим поражением, но не стратегическим. Они потеряли физический контроль над активом, но их программа во мне осталась. Гордей не отступит. Его следующий ход будет либо попыткой вернуть контроль на расстоянии, либо прямым ударом — юридическим, политическим или ментальным.

Вероятность нового визита сотрудников Канцелярии или Герольдии по его наводке стремилась к ста процентам. Значит, до их приезда нужно успеть сделать две вещи: полностью очистить сознание и найти в кристаллах родовую технику, которая даст нам юридический иммунитет или столь весомый статус, что даже Строганов не сможет действовать грубо.

— Спасибо, Лада, — сказал я тихо, — за помощь.

Она обернулась, встретилась со мной взглядом и снова быстро отвела глаза.

— Родители не отступят, — проговорила Лада, и ее голос был почти неслышен под стук колес. — Отец считает тебя своей собственностью, он попытается вернуть. Или уничтожить.

— Теперь его власть на нас не распространяется, — сказал я, ловя ее взгляд. — Нам возвращаться к ним нужды нет. И не будет. Ты же не передумаешь?

Лада медленно покачала головой.

— Нет, — прошептала она. — Не передумаю.

Экипаж замедлил ход и свернул с основной дороги. Мы въезжали в Серебряническую слободу. Через грязное стекло показался высокий забор и скромные ворота усадьбы Нестеровых.

Карета остановилась во дворе. Я вышел, подал руку Ладе. Холодный воздух ударил в лицо, пахнущий дымом и свежескошенной травой.

Следом вышел отец, окинул взглядом дом.

— Я распорядился подготовить для вас восточную половину на втором этаже, — сказал он. — Комнаты смежные, но каждая — со своей дверью в коридор. Там потише, и вид на сад.

Лада кинула на меня быстрый, смущенный взгляд и вспыхнула румянцем.

— Хорошо, отец, спасибо, — поблагодарил я.

— Аглая! — позвал отец, обернувшись к крыльцу.

Из двери вышла горничная — девушка лет восемнадцати, стройная, с гладко зачесанными под белый чепец темными волосами и умными, быстрыми глазами.

— Это Аглая, — сказал отец, обращаясь к Ладе. — Она поможет тебе освоиться, все покажет. Можешь ей доверять. Если что нужно — обращайся через нее.

Лада кивнула ей, все еще смущенная, и перевела взгляд на меня, как бы спрашивая разрешения. Я ответил кивком: “Иди. Осваивайся”.

Аглая бережно взяла Ладу под локоть и повела в дом, мы с отцом и братом последовали за ними.

Лада с Аглаей поднялись по лестнице на второй этаж. Я проследил за ними взглядом, отметив, как напряженно держит спину Лада, и как уверенно, но ненавязчиво ведет ее горничная.

— Пойдемте в гостиную, — сказал отец. — Обсудим дела.

В гостиной, обставленной потертой, но добротной мебелью, отец разлил по бокалам виноградный напиток. Мы молча выпили. Жидкость обожгла горло, разливаясь теплом по животу.

— Первое, — начал отец, ставя бокал. — Твоя жена. Формально она теперь под нашей защитой. Неофициально… — он тяжело вздохнул, — она все еще Багрецова. Ее могут использовать как шпиона, как заложницу, как канал влияния. Я приставил к ней Аглаю не только для помощи. Она верна роду безусловно: будет и служить, и наблюдать.

Я кивнул.

— Согласен. Лада сейчас в подвешенном состоянии. Ее нужно либо полностью перетянуть на нашу сторону, что почти невозможно из-за крови, либо… найти способ блокировать их влияние на нее так же, как я пытаюсь блокировать их в себе.

— Да, что с их влиянием? — включился Владимир. — Ты сказал, изолировал осколок. Надолго ли?

— Нет, — честно ответил я. — Карантин держится на моей концентрации и остатках силы. Как только я усну или получу новый удар — он может прорваться. Нужно не изолировать, а уничтожить. Или подчинить. Для этого нужны знания из кристаллов.

— Завтра, — пообещал отец. — Сегодня ты едва стоишь на ногах.

— Да, я хочу восполнить сейчас энергию. А потом сон.

— Хорошо. Отдыхай. Пойдем, Владимир.

Я остался один в тихой гостиной. Сумерки за окном сгущались в настоящую ночь. Я погасил свечи, кроме одной, и устроился в глубоком кресле у потухающего камина. Идти наверх, в комнату рядом с комнатой Лады? Нет. Не сейчас.

Я закрыл глаза и полностью сосредоточился на дыхании. «Практикум Волевода» описывал базовый цикл набора энергии: вдох — проведение Всеначального Потока по главным меридианам, выдох — распределение и усвоение в Узах. Я делал это медленно, методично, как робот.

Когда свеча догорела до половины, я перешел ко второму этапу. Эмпатический радар был еще слаб, но «Взгляд орла» внутрь себя работал. Я снова направил его на капсулу с осколком воли Багрецовых.

Теперь, с небольшим запасом энергии, я мог позволить себе больше, чем просто сканирование. Я начал изучать сеть чужой воли. Каждый узел — команда или якорь. Каждая нить — связь между ними. Я искал центральный узел, сердцевину: там могла быть полезная информация.

В этот момент моя кровь заговорила. Вместо команды сейчас во мне зазвучал зов: тихое, настойчивое, мелодичное гудение на самой грани слышимости, из самой видоизмененной крови.

Кровь Багрецовых манила. Она обещала покой и силу. Принадлежность. Вернись. Сдайся. Стань частью целого, и боль уйдет.

Физическая тоска по этой гармонии стала выворачивать внутренности. Каждая клетка, отравленная их эликсиром, кричала, что это — единственно правильное состояние. Что сопротивление — это болезнь, которую нужно прекратить. Что мое ядро, моя «скала» — это инородное тело, абсцесс, причиняющий невыносимую боль. А боль можно прекратить. Стоит только согласиться. Стоит только захотеть.

К такому я оказался совсем не готов. Прямой приказ можно было сломать волей, а этот ядовитый мед просачивался в мою усталость, в детские обиды настоящего Ярослава, в профессиональное выгорание оперативника Алексея Воронцова. Он находил все мои слабости и ласково гладил по ним, предлагая волшебное избавление.

И мое истощенное тело, и мой измученный разум на него отзывались. Мысли начали плыть. А что, если… Нет, это невозможно… Но как было бы легко… Лада там… Сила там… А я… я так устал…