Александр Горин – Менталист 2 (страница 11)

Про архив так я и думал. Если бы Багрецовы узнали, что мы бы здесь сейчас не находились. Лада почувствовала мои ментальные импульсы и часть биополя, которую я в нее вкачал, чтобы завести сердце. Значит, Багрецовы дочери не стали объяснять, что у нее была клиническая смерть. Возможно, чтобы не сеять лишних вопросов или не показывать степень моего вмешательства. Ладно.

Я кивнул, принимая эту информацию к сведению.

— Понятно, — сказал я. — А что по поводу того, что в тебе проявляется? Голоса рода, как ты это чувствуешь?

Лада вздрогнула, будто я дотронулся до открытой раны.

— Это… как болезнь, — прошептала она. — Обычно — я просто я. Но есть триггеры… Сильный стресс. Попытка противостоять воле отца напрямую или его приказ. Нахождение у родовых артефактов. И… и иногда, когда я очень сильно чего-то хочу для себя. Не для рода, а для себя. Тогда… тогда приходят они. Чтобы напомнить, кто я. Чтобы исправить.

Она обхватила себя руками, будто ей стало холодно.

— После архива… они стали громче. Ближе. Как будто я их разбудила по-настоящему, и теперь они не уснут.

Она умолкла, и в тишине комнаты было слышно лишь потрескивание углей в камине. Откровенно. Выложила на стол все свои карты, доверилась мне.

Я внимательно смотрел на нее, на ее сжатые плечи, на страдание в глазах. Я обещал ей помочь и я помогу.

Я послал флюиды безопасности в ее поле: “Все хорошо. Ты в безопасности.”

— Хорошо, — сказал я. — Первое: докладывать им ты ничего не будешь. Мы составим для тебя легенду — что-нибудь правдоподобное. Будешь говорить то, что они хотят слышать, но без конкретики. Сможешь?

— Да, — мгновенно ответила она, немного расслабившись, — смогу.

— Второе: твоя «болезнь». Для начала мы найдем способ поставить ее под контроль, установить внутренние границы. Для этого мне нужен доступ к знаниям. Твоим и тем, что я забрал. Ты готова работать со мной? Учти, что это будет довольно опасно.

Лада подняла на меня взгляд. В ее глазах вспыхнула новая эмоция — острый голод по свободе и по своему собственному «я».

— Да, — выдохнула она. — Готова. Очень хочу выбраться из этой клетки.

— Тогда начинаем завтра, — сказал я, поднимаясь с кресла, давая понять, что разговор окончен. — Сейчас нам обоим нужен отдых. И, Лада… Спасибо, что не дала нанести им тот последний удар по мне. Ты чуть не убила себя тогда.

Она тоже встала и ласково улыбнулась.

— Ты того стоишь, — тихо ответила Лада. — Тебе тоже спасибо, что сдержал слово и забрал меня от родителей.

Я медленно кивнул. К горлу подкатил ком и я никак не мог с ним справиться.

Лада вернулась в свою комнату, бесшумно закрыв дверь.

Я встал еще затемно и провел базовый комплекс: растяжка, силовые упражнения на пределе возможностей нового тела, дыхательный цикл по «Практикуму», набор Всеначальной Энергии. Ощущения были странными: поток шел легко, но где-то в глубине, в самой крови, оставался чуждый, вязкий осадок. Я игнорировал его, сосредоточившись на создании настроя на силу и активность.

Отзанимавшись, я сел за стол, взял листы бумаги и написал два коротких письма. Теперь нужно поговорить с бывшим чистильщиком Тайной Канцелярии. Я нашел Тихона в конюшне.

— Тихон, — позвал я, останавливаясь в воротах.

— Ваше сиятельство, — кивнул он.

— Нужны сведения. Три направления. Багрецовы. Все слухи, финансовые схемы, долги, скрытые активы, внебрачные связи. Любые нарушения Ментального Регламента, даже столетней давности. Волынские. В том числе Лев Волынский и его покровитель Любищев. Их влияние в Канцелярии, слабые места, амбиции. Сам Любищев. Его прошлое, цели, слухи, отношения со Строгановым.

Тихон молча кивал.

— И передай письма, — я протянул ему конверты. — Адресаты указаны.

Тихон взял конверты, быстро глянул на них и поднял на меня удивленный взгляд.

— Будет сделано, — глухо произнес он.

Вопросов не задает. Это хорошо.

— Жду к вечеру первую информацию.

После Тихона я направился в кабинет отца. Он оказался заперт, а отца я нашел в библиотеке, сидящем в кресле у камина с большой чашкой чая. Мы перекинулись с ним приветствиями и парой фраз, а я тоже налил себе чаю и сел рядом с ним.

— Говори, — сказал отец, отпивая из чашки.

— Угрозы по степени опасности и срочности, — начал я, выстраивая в голове список угроз и методов противостояния им. — Первое и самое опасное: контроль крови Тайной Канцелярии. Наша легенда после обряда не выдержит даже поверхностного сканирования. Они найдут следы чужеродности. И тогда чистка.

Отец не донес чашку до рта и вполголоса выругался.

— Вторая угроза: Багрецовы, — продолжал я. — Гордей попытается вернуть меня — свою «инвестицию». Варианты: давление через Герольдию о «невыполнении условий брака», ментальный штурм или различные провокации. Возможно, у них есть еще рычаги давления на наш род.

— Есть… — тихо произнес отец, глядя куда-то вниз.

Я сделал большой глоток чая и продолжил:

— Третья: Александр Строганов. Он не остановится. Он будет давить, чтобы получить доступ к моему сознанию «в научных целях». И, наконец, связка Волынский-Любищев. Они видят в нас слабое звено, через которое можно ударить по Багрецовым, а заодно и по Строганову, убрав его «протеже». Их атака будет юридически безупречной и политически мотивированной.

Отец тяжело вздохнул, потер переносицу.

— Похоже, что у тебя есть план. Говори.

— Да, есть. Нам нужно то, что перевернет все фигуры на доске. Что-то, что заставит Канцелярию и Герольдию трижды подумать, прежде чем сунуться, — я посмотрел отцу прямо в глаза. — Для этого нужно полностью раскрыть наследие Нестеровых. Родовые пластины. Мне нужен доступ. Настоящий. Тот, о котором ты мне еще не говорил.

Григорий Вячеславович вздрогнул, будто от удара.

— Ты не знаешь, о чем просишь… Твоя мать…

— Мать попыталась сделать это в одиночку и погибла, — жестко прервал я. — У меня нет выбора. И я не один, мы объединим усилия.

Отец молчал, глядя в огонь.

— Отец, мне нужен настоящий доступ к родовым пластинам, — настойчиво повторил я. — Настало время восстановить нашу родовую мощь.

Граф Нестеров продолжал сосредоточенно пожирать взглядом огонь в камине. Я ждал. Я чувствовал, что у него должен быть туз в рукаве, который он не умеет сам разыграть. Мой эмпатический радар кричал об этом.

Ну давай, решайся. Дай мне настоящий ключ к архивам рода Нестеровых.

Отец медленно поднялся с кресла.

Глава 7

— Ты просишь то, чего у меня нет, Ярослав, — сказал глухо отец, не глядя на меня. — У меня нет никакого ключа к родовым пластинам. И не было никогда.

Я чувствовал, как нелегко ему далось это признание. Это как мужчине сказать, что он не мужчина. И в тоже время мой эмпатический радар улавливал другое.

— Отец, — сказал я, — я чувствую, что у тебя все-таки что-то есть. Чувствую, что ты что-то упускаешь. Может быть, это как-то связано с мамой?

Он замер, его глаза на мгновение расширились. Есть попадание, отец что-то вспомнил. Через пару секунд он протяжно выдохнул и закивал головой.

— Да-да-да. Это может быть только это. Ярослав, похоже, ты прав. Я думаю, что понял, что это. Твоя мать никогда не расставалась с одной книгой. Даже когда… — он замолчал и махнул рукой. — Пойдем в кабинет, покажу.

Мы молча прошли по холодным коридорам в его кабинет. Отец запер дверь на ключ, подошел к книжному шкафу, сдвинул несколько тяжелых фолиантов по истории Империи и достал оттуда толстую книгу в потертом кожаном переплете.

Отец бережно, почти с трепетом, положил книгу на стол передо мной.

— Это ее книга, называется «Стояние ума», — произнес он тихо. — Она досталась матери от ее отца. Анна говорила, что книга позволяет входить в разные состояния сознания, которые, в том числе, позволяют работать с пластинами рода. Похоже, что это и есть ключ, который ты ищешь.

Успех. Вот оно — то, что я искал. Внутренние состояния, позволяющие настроить собственное восприятие. Считывать пластины Нестеровых можно только из особого, измененного состояния сознания. Это прорыв.

Я взял книгу в руки. Кожа переплета была шершавой и теплой, будто впитавшей годы прикосновений. Я открыл ее, перебирая пальцами листы пожелтевшей, плотной бумаги и запустил импульс психометрии для поиска энергетических следов.

Книга отозвалась немым гулом концентрации, тишины и, неожиданно, печали. Отпечаток матери был на ней повсюду, но некоторые страницы светились в моем восприятии ярче. Я быстро нашел их: углы были затерты от частого перелистывания, поля испещрены аккуратными, бисерными заметками черными чернилами. Ее почерк.

Я пробежался глазами по тексту. Сложные, почти поэтические описания ментальных дисциплин: «отрешенное созерцание», «тишина между мыслями», «пространство до реакции». И на полях, рядом с абзацем о «состоянии чистого зеркала», ее пометка: «Вход! Стать никем, чтобы увидеть все. Не пытаться понять, позволить отразиться.»

Мое сердце забилось чаще — на меня накатило возбуждение, как у охотника, увидевшего дичь. Я нашел страницу для входа в пластины.

— Спасибо, отец, — сказал я, встречая его тревожный взгляд. — Это именно то, что нужно.