Александр Горин – Менталист 2 (страница 13)

Лада сидела чуть не плача.

— Прости, — тихо сказал она. — Я не знаю, что на меня нашло.

— Все в порядке. Теперь ты знаешь. У твоих родителей есть рычаги и мы будем эти рычаги ломать. Но для этого мне нужно закончить с книгой. Сможешь снова мне помочь?

Она руками по лицу, глубоко вдохнула и кивнула.

— Отлично, тогда продолжаем.

Я снова снова сел за стол и открыл книгу матери. Теперь, зная точку входа и имея живого проводника в нужное состояние, работа пойдет быстрее.

— Лада, — сказал я, не отрывая взгляда от страницы с пометками матери. — Войди в то состояние, в котором была только что. Тишина и безмятежность. Тебе это тоже сейчас полезно.

Она кивнула, закрыла глаза. Я наблюдал за ее полем: сначала оно было рябым от остатков истерики и стыда, но постепенно, с каждым выдохом, оно успокаивалось, выравнивалось, становясь той самой гладкой поверхностью.

Хорошо. Я перестал бороться со своим внутренним диалогом и направил внимание наружу, на это поле покоя, как на якорь. На этот раз получилось быстрее. Мысленный шум отодвинулся, стал фоновым, как шум города за окном.

Я вошел в состояние безличного наблюдателя.

В этом состоянии я уже не был ни Ярославом, полным обид, ни Алексеем, перегруженным оперативными схемами. Я был просто наблюдателем. И в этом состоянии книга «Стояние ума» предстала в новом свете: я увидел замысел, вложенный в нее ее создателем, — тренажер, набор ментальных рычагов и настроек для тонкой перенастройки сознания.

Отлично. Нужно проверить гипотезу сейчас. Я отложил книгу и, все еще находясь в неустойчивом состоянии наблюдателя, потянулся к ящику и достал первую пластину — «Щит новичка». Я положил ее перед собой, прижал ладони к шероховатой поверхности обсидиана. Состояние начало распадаться, но я проигнорировал это. Направил в пластину сфокусированный луч своей воли с требованием: «Откройся. Покажи».

Эффект был мгновенным и болезненным. Пластина не только не открылась, она оттолкнула с холодной, безразличной силой, как магнит, отталкивающий одноименный полюс. Мой ментальный щуп не нашел зацепки и соскользнул с поверхности. Одновременно из глубины кристалла ко мне пришел простой, безэмоциональный импульс, похожий на системное сообщение об ошибке: «Несоответствие протокола доступа. Параметры сознания оператора: активное, навязывающее. Требуемые параметры: разрешающее, нейтральное.»

Я отдернул руки, как от удара током. Состояние наблюдателя испарилось. Этот провал, однако, стал лучшим учителем: теперь я физически почувствовал разницу. Пластины Нестеровых были не сейфами, которые нужно взломать, а чувствительными инструментами, которые настраивались на определенный тон сознания.

Хорошо. Повторим.

Через некоторое время я снова вошел в состояние наблюдателя, углубил его и стабилизировал. Положил руки на пластину.

Есть контакт.

Перед внутренним взором возникло ощущение несгибаемой, древней стойкости. Я услышал голос, который возник прямо в сознании: «Ты пришел с вопросом о защите. Защита — в состоянии отказа быть сдвинутым. Покажи намерение, что ты не можешь быть сдвинут.»

Интересно. Что-то похоже мы делали в центре — конструкт, ментальная программа-хранитель, вшитая в пластину. Это испытание, которое мне нужно пройти.

Хорошо, я покажу тебе неподвижность. Я направил это качество в пластину как факт своего бытия. Я — скала. Волны могут биться о меня, не принося вреда, сколь угодно долго.

Пластина приняла это состояние как пропуск — и информация хлынула внутрь меня.

Глава 8

С таким я еще не сталкивался. Ни в одной базе Центра психической безопасности, ни в одном отчете об экспериментах с пси-интерфейсами ничего подобного не значилось. Я столкнулся не с передачей каких-то данных, а с прямым трансфером опыта.

Я познал «Несокрушимый Фундамент» по-настоящему. Познал мгновенно и целостно — на уровне мышечной памяти, о которой я даже не подозревал. Я почувствовал, как энергия течет по меридианам не по схематичным стрелкам из книги, а живой и теплой рекой, огибающей естественные пороги тела.

Я понял изнутри, что эта стойка — это не застывшая поза из «Практикума», а бесконечно адаптивное состояние, меняющееся с каждым ударом сердца и каждым смещением центра тяжести. Можно стоять прямо, можно сидеть, можно даже падать — и все равно оставаться несдвигаемым, потому что «фундамент» строится не в ногах, а в самой воле, в непоколебимом решении быть скалой.

Весь этот объем — годы тренировок, озарений и опыт какого-то забытого мастера Нестеровых — влился в меня за три удара сердца.

Трансфер оборвался.

Я вырвался из состояния наблюдателя, словно из ледяного водоворота, и медленно открыл глаза. Лада сидела напротив: бледное лицо и огромные глаза, полные тревоги и любопытства.

— Получилось? — еле слышно спросила она.

Я попытался ответить, но сначала из горла вырвался лишь хрип. Я сглотнул, ощущая новую, непривычную согласованность всех частей собственного тела.

— Да, — с трудом ответил я. — Получилось.

Я посмотрел на руки, потом на потускневшую, казалось бы, обычную пластину на столе. Внутри бушевал почти детский восторг. Это революция. Все, чему я учился раньше — техники Центра, моё освоение Волеведения по книгам — было восхождением на гору ночью через бурелом. А то, что я пережил сейчас, — скоростной подъем на вершину на фуникулере.

Я взял пластину и широко улыбнулся. «Несокрушимый фундамент» в подлинном виде — абсолютная стабильность ядра. Для ревизии крови Канцелярии это могло стать непреодолимым барьером: если их зонд пытается раскачать мою сущность и найти трещины, фундамент ответит полным, немыслимым покоем. Они не прочитают ничего, кроме того, что я позволю.

Эти пластины — ключ к моему могуществу. У меня перехватило дыхание от открывающихся возможностей. Если техники можно передавать так, то что еще хранят пластины? Чужие ментальные состояния для маскировки? Методы тончайшего влияния, перед которыми мой «Шепот» — детская забава? Способы работы со временем, с памятью, с самим пространством сознания? Пределов нет.

И все это теперь было в шаге от меня — при условии, что я сумею воспроизвести нужные ключевые состояния для доступа. А я сумею. И Лада мне в этом поможет. Я повернулся к своей молодой жене.

— Лада, спасибо тебе, — сказал я, глядя на нее с искренней благодарностью. — Твое присутствие ускоряет процесс. Без тебя я бы потратил дни, если не недели.

Лада смущенно опустила взгляд, и уголки её губ дрогнули в радостной улыбке.

— А что ты сделал? — она посмотрела на меня снизу вверх, ее любопытство пересилило смущение. — Ты просто смотрел в эту пластину.

— Не только смотрел, но и вошел сознанием в нее, — поправил я. — В ней хранится опыт предка: его понимание техники, его мышечная память, его ментальное состояние. Я настроил свое сознание на нужную волну и получил доступ. Сейчас я знаю «Несокрушимый фундамент» так, будто тренировал его каждый день на продолжении двадцати лет. И это только начало.

Глаза Лады расширились от изумления.

— То есть, если ты сможешь войти в другие пластины...

— То я освою весь арсенал рода Нестеровых, — закончил я за нее. — В том числе техники, которые сейчас считаются утраченными или невозможными. И не только моего рода, но и твоего.

Лада застыла, глядя на меня, и в ее широко раскрытых глазах отразилась целая буря: сначала — шок от масштаба сказанного, затем — восхищение, как будто я на ее глазах сдвинул гору. В ее поле я уловил волну трепета и что‑то горячее, личное — это заставило её быстро опустить взгляд, скрывая румянец.

— Я рада, что помогла, — сказала она тихо. — Что дальше?

— Что дальше? — переспросил я, вставая я и подходя ко окну. — Первая и главная задача— обезопаситься от ревизии крови Тайной Канцелярии. Если она случится.

Я сделал паузу, анализируя ситуацию. Родовой обряд мог обезопасить меня от ревизии Канцелярии, а мог и нет. Освоенный «Несокрушимый фундамент» уже был мощным щитом: он позволял зафиксировать ядро сознания, сделать его нечитаемым для грубого сканирования. Но ревизия, скорее всего, — точечная процедура. Она может работать иначе, идя по генетическим каналам, по самым тонким связям между душой и телом.

— Освоенная техника серьезно поможет, — сказал я, — но нужно действовать на более глубоком уровне. Надо снять с нас обоих последствия родового обряда, очистить кровь и найти способ навсегда закрыть ее от постороннего чтения.

Я подошел к столу, открыл ящик и достал обсидиановые пластины с архивами Багрецовых. На трех из них был слепок со страниц «Канона чистоты крови», а на четвертой — полная копия центрального кристалла.

— Здесь информация с архивов твоего рода, — сказал я, кладя пластины на стол. — Сможешь прочитать?

Лада медленно подошла к столу, ее пальцы нерешительно повисли над холодной поверхностью обсидиана.

— Меня в архив не пускали, — призналась она тихо. — Отец говорил, что это знание — для продолжателя рода, для Глеба. Но я видела, как он занимался, слышала, о чем они говорили с отцом: про «связывание», про «отслеживание», про то, как поставить печать, которую не стереть.

Она закрыла глаза, положив ладонь на первую пластину. Ее лицо стало сосредоточенным, почти отрешенным. Я наблюдал, как ее поле из робкого и трепещущего превращается в тонкий, направленный луч. Она не владела психометрией, но у нее было что-то иное — врожденное, интуитивное чувствование энергии крови и воли, пронизывающей ее род.