Александр Горин – Менталист 2 (страница 12)

— Что ты собираешься делать? — спросил он, и его голос сорвался.

— То же, что и она.

Отец хотел что‑то сказать — возможно, попросить меня быть осторожным, — но слова застряли у него в горле, и он лишь кивнул, снова опускаясь в свое кресло.

Времени на раскачку нет — нужно срочно понять как работают пластины. Я поднялся в свои новые покои, сел за стол и открыл книгу. Методики «отрешенного созерцания» и «тишины между мыслями» звучали как абстрактная философия, но пометки матери придавали им практическую направленность.

Моя психометрия сразу уловила то состояние сознание, в которое требовалось войти. Нужно было не думать, а ощущать. Не анализировать, а позволять. Для разума, заточенного под постоянный анализ, контроль и действие, это было противоестественно.

Я перечитывал одни и те же абзацы, пытался следовать инструкциям по дыханию и концентрации — но ничего не получалось.

Я перепробовал все виды успокоения ума, которые знал из своего прошлого опыта. Аутогенную тренировку с формулами тяжести и тепла, которая на прошлой службе помогала заснуть после двойных дежурств. Получалось расслабить мышцы, но разум оставался стянутым в тугой, бдительный узел.

Пробовал медитации осознанности — наблюдать за мыслями, как за облаками. Но мои «облака» были не плывущими абстракциями, а четкими, отточенными докладами, схемами, протоколами действий. Наблюдение за ними лишь заставляло анализировать их эффективность, порождая новые.

Глубокое расслабление, йогические пранаямы для успокоения нервной системы — тело отзывалось, дыхание выравнивалось, но где-то в глубине, в самой сердцевине сознания, оставалась несгибаемая стальная пружина. Инстинкт бойца, который позволял Алексею Воронцову выживать в сотнях пси-атак.

Кроме того, проблема была не в методе, а в фундаменте. Тело Ярослава Нестерова — измученное, травмированное, с затравленной психикой — не умело расслабляться на глубинном уровне. Оно десятилетиями существовало в режиме постоянного стресса: ожидания удара, унижения, провала. Даже когда мое сознание приказывало мышцам отпустить напряжение, подсознание тела панически сжималось, словно готовясь к новой оплеухе отца или насмешке брата.

Я пытался обмануть организм. Дышал глубоко и медленно — тело отвечало поверхностной дрожью в кончиках пальцев. Визуализировал покой — перед внутренним взором всплывали картины провала на экзамене, падения с лошади, пустых, полных презрения глаз Владимира. Это была не медитация, а погружение в ад собственных мемуаров унижения. Тело повреждено, психика травмирована. Боевой оперативник заперт в оболочке с искореженной нервной системой. И ключ к пластинам лежал через исправление того, что нельзя было исправить силой воли за несколько часов.

Прошел час. Два. Три. Я был как человек, пытающийся уснуть в горящем доме. Знание, что от этого зависит все, лишь усиливало напряжение. Каждая неудачная попытка отзывалась горечью поражения и тревогой: а что, если у меня не получится? Что, если дар матери был чем-то уникальным, чего мне никогда не достичь?

Мысли пустились по опасному кругу: без силы Нестеровых я не смогу защитить Ладу, отбиться от Багрецовых, выстоять против Канцелярии. Я снова стану той пустой оболочкой, куклой, которую сотрут.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Нет. Я не сдамся. Я смогу.

Но это был крик моей воли — та самая пружина, которая и мешала войти в это состояние. Замкнутый круг.

Я откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. Может, нужен другой подход? Не бороться с сопротивлением, а обойти его? Но как обойти самого себя?

В этот момент тупика и предельного внутреннего напряжения в дверь тихо постучали.

— Да, — буркнул я, не отрывая взгляда от текста, вернее, уже от пустоты перед собой.

Дверь приоткрылась и я услышал тихий голос Лады:

— Я помешала?

— Да, помешала, — не оборачиваясь ответил я. — Я работаю.

— Мне не хочется быть одной, — сказала она еще тише. — Можно я просто побуду с тобой? Я тихо.

Невовремя — придется отвлекаться на ее поле и мысли. С другой стороны, я должен уметь работать в любых условиях: с посторонними, под давлением, в шуме. Если я не могу игнорировать одно присутствие, то какой из меня специалист?

— Хорошо, — нехотя согласился я, наконец подняв на нее взгляд. — Только тихо.

Она кивнула, подошла к дивану у окна и устроилась на нем с ногами. Я снова погрузился в книгу, пытаясь поймать постоянно ускользающее от меня состояние «чистого зеркала». Прошло еще полчаса — бесплодно: крохотное раздражение начинало подтачивать мою концентрацию.

И тут я почувствовал тончайшее, едва уловимое изменение в энергетическом фоне комнаты — оно исходило от Лады. Она каким-то образом вошла в то самое состояние внутреннего покоя, которое я безуспешно искал. Ее волевое поле, обычно сжатое и тревожное, мягко расстелилось по комнате, как тихая гладь озера. И в этой гармоничной, безмятежной пустоте мой собственный шумный разум начал казаться инородным, кричащим телом.

Я перестал бороться и ухватился за внешнее спокойствие, следуя инструкциям матери. Не думать. Наблюдать. Быть точкой восприятия.

На мгновение у меня получилось поймать то самое состояние, которое с считал с книги матери. И тут же мой разум снова включился и все пропало. Впрочем, этого было достаточно — теперь я понял механизм.

Я медленно перевел взгляд с книги на Ладу. Она сидела все так же неподвижно, глядя в окно, но, почувствовав мой взгляд, повернула голову. Наши глаза встретились.

Я послал ей тонкий энерго-информационный импульс: «Спасибо». Ее глаза чуть расширились, легкая улыбка тронула уголки ее губ. Поняла. Да, она чувствительная, очень чувствительная.

Я склонил голову набок, глядя на нее новыми глазами. Интересно. Похоже, ее природная, подавленная годами способность к внутреннему покою стала катализатором: за полчаса она сумела — осознанно или неосознанно — войти в то состояние, над которым я целенаправленно бился часами.

Так, надо снова войти в это состояние вместе.

Я открыл было рот, чтобы сказать об этом, — и в тот же миг меня накрыло волной внезапного, иррационального желание оказаться в имении Багрецовых. Это жажда быть с Багрецовыми сделалось таким острым, что у меня свело желудок.

Я взглянул на Ладу. Она сжалась на диване и обхватила себя руками. Ее лицо побелело.

— Я хочу домой, — заявила она чужим, капризным голосом. — Мне здесь плохо, отвези меня к родителям.

Ментальная атака — Багрецовы включили родовую связь. Примитивно, но на эмоциональной почве это довольно эффективно. Надо срочно гасить. Я встал из-за стола и подошел к ней.

— Лада, это не твое желание, — твердо сказал я. — Это действуют твои родители, чтобы нас вернуть.

— Нет! — воскликнула она и резко вскочила. — Ты ничего не понимаешь! Здесь все чужие, а там меня любят и ждут. Отвези меня обратно, сейчас же!

Она говорила на повышенных тонах, голос срывался на визгливые нотки. Истерика, как при гормональном сбое или перед месячными. Классическая манипуляция через эмоции — вызвать чувство вины, беспомощности, желание «успокоить». Не поддаваться. Спокойствие и четкие границы. Я — скала, о которые разбиваются ее сопли.

Мое собственное тело тоже отзывалось на зов крови, в висках стучало, накатила тоска. Я загнал это чувство в дальний угол сознания. Помеха, шум. Игнорировать.

Я быстро сократил дистанцию между нами и заполнил поле Лады своей энергией.

— Молчать, — приказал я.

Она захлебнулась на полуслове, удивленно хлопая глазами. Эффект был мгновенным, как будто на нее вылили ведро ледяной воды.

— Ты не хочешь домой, — медленно и четко произнес я, забивая в ее сознание каждое слово. — Это атака и ты ей поддаешься. Не надо так. Сядь, закрой глаза и дыши. Я помогу.

Лада всхлипнула и опустилась на диван, закрыла лицо руками. Утешать здесь не надо — это потакание слабости. Я сел рядом, не касаясь ее, и направил в ее поле стабилизирующий импульс «Шепота» четкий приказ: «Успокойся. Возьми контроль».

Пока она боролась с собой, я активировал «Взгляд орла» на полную мощность.

Есть. Нашел. Материальный источник, который сильно энергетически фонит. Что-то материальное.

Мой взгляд скользнул по ее платью, волосам, рукам и остановился на тонкой серебряной цепочке на ее шее с маленьким, темно-красным кулоном в виде капли.

Вот он — антенна и усилитель. Видимо, родовой артефакт Багрецовых.

— Лада, что это за кулон?

Она с трудом оторвала руки от лица, посмотрела на меня и нащупала пальцами кулон на цепочке.

— Это мама дала, когда я выходила замуж, — сказала он. — Частица родового кристалла, чтобы связь крепче была.

— Сними его, — приказал я.

Она замерла, в ее глазах вспыхнул страх. Боится нарушить материнский наказ.

— Лада, — жестко повторил я. — Сними. Или я сниму его сам.

Она дрожащими пальцами расстегнула крошечный замок, сняла цепочку с кулоном и положила ее на диван. И как только контакт кулона с ее кожей прервался, гнетущая тоска, давившая на меня, ослабла наполовину. Я почувствовал, что и истеричный настрой Лады тоже стал стремительно испаряться.

Я взял кулон и завернул его в носовой платок, изолируя дополнительно ментальным экраном. Атака не прекратилась полностью — связь через кровь оставалась, — но потеряла фокус и силу.