Александр Горин – Менталист 2 (страница 7)

Ощущение было таким, словно мой череп изнутри раскалывают ледорубом.

Мои мысли — четкие, холодные, тактические — растаяли. Я перестал видеть святилище. Фигуры Гордея, Агриппины, жреца расплылись в кровавом тумане.

Я проваливался в подчинение. Безнадежно, целиком. Последние обрывки «меня» метались в темноте. И в этой тьме вспыхнули три последние мысли-воспоминания: напутствие отца, инструкция Строганова, моя собственная надежда на Всеначальную Энергию из Волеведения.

А потом наступила тишина.

Боль отступила. Мысли остановились. Я больше не чувствовал своего тела, не чувствовал чужой воли. Я не чувствовал ничего.

Темнота.

Я открыл глаза. Точнее, не так. Мое тело открыло глаза. Я увидел высокий сводчатый потолок. Тело без моей команды само село на кровати. Движения были плавными, уверенными, чуть медлительными — и совсем не моими.

Я наблюдал за ним как сквозь толстое, мутное стекло, как в тяжелом, беспамятном сне, где ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться.

В комнату вошла Агриппина с подносом с едой. Ее взгляд был оценивающим, холодным.

— Ты проснулся, зятек, — сказала она с удовлетворением.

Губы моего тела растянулись в улыбку. Широкой, пустой, подобострастной и совсем не моей.

— Матушка, — прозвучал голос. Он был очень похож на мой, но интонация слащавая, подобострастная. — Вы не должны беспокоиться. Я чувствую себя обновленным. Благодарен вам.

Вперед! Со всей силой я ударился в невидимую стену, что отделяла меня от моего же лица, от моего голоса. Но стена не дрогнула. Ни единой мышцы на том лице не дрогнуло и улыбка осталась такой же противно сладкой. Это не ты, это кукла. Ты внутри, ты жив. ДЕРЖИСЬ.

— Гордей Семенович желает тебя видеть после трапезы, — сказала Агриппина, ставя поднос. — У нас много планов.

— Я служу роду, — немедленно, без тени сомнения, ответил голос. — Моя воля — ваша воля.

Не ври! Не ври! Воля моя, только моя!

Агриппина кивнула, и в уголке ее губ дрогнуло что-то вроде улыбки. Она повернулась и вышла.

Тело послушно начало есть. Я чувствовал вкус пищи как что-то отдаленное, нереальное, словно кто-то жевал за меня вату.

Стекло между мной и миром сгустилось, сжалось, потяжелело. Силы, потраченные на рывок, иссякли, сознание стало меркнуть.

Скала. Я — скала. Я есть. Я справлюсь. Я прорвусь.

Темнота.

Мое тело стояло в кабинете Гордея, рядом с картой, разложенной на столе. Гордей что-то объяснял, тыча пальцем в графства.

Открылась дверь и вошел Григорий Вячеславович Нестеров. Мой отец выглядел постаревшим лет на двадцать.

— Ярик! — вырвалось у него. — Сын! Как ты?

Гордей холодно посмотрел на него, но ничего не сказал. Мое тело повернулось к отцу. Лицо оставалось спокойным, вежливым и абсолютно пустым.

— Отец, — сказал мой голос ровно, без эмоций. — Вы потревожили графа, у нас важный разговор.

Григорий Вячеславович замер, будто его ударили. Он шагнул ближе, вглядываясь в мои — и одновременно не мои — глаза.

— Что с тобой? Что они с тобой сделали? Ярослав, взгляни на меня!

Рука моего тела сама поднялась и сделала жест, которым отмахиваются от назойливой собаки.

— Вы взволнованы, отец, — произнес мой голос снисходительно. — Вам следует отдохнуть. Граф Гордей Семенович и графиня Агриппина Петровна позаботятся обо мне.

Отец отступил на шаг, его лицо стало пепельно-серым. Он посмотрел на Гордея, который все так же молча наблюдал с холодным торжеством, затем снова на меня. Его плечи опустились, глаза потускнели.

Я взорвался, заревел внутри. Нет! Это не я! Это не мои слова!

Моя воля рванулась вперед, как разжавшаяся пружина, чтобы овладеть телом и отчаянным рывком пробить разделяющееся стекло, сломать чужую программу и вырвать управление.

Я увидел, как отец поворачивается к выходу. Его согбенные плечи.

Удар.

Что-то дрогнуло в самой тьме, где я был заперт. Сопротивление, похожее на толстый слой льда, треснуло под моим безумным напором. На миг — меньше, чем миг, — появилась связь. Я почувствовал тяжесть собственных ног на полу, увидел спину отца в двух шагах, услышал собственное хриплое, прерывистое дыхание.

Я рванул рукой. И в этот момент тело — чужое тело — слегка вздрогнуло. Рука дернулась, будто от удара током и пальцы скрючились в спазме. Из горла вырвался хриплый, сорванный звук, больше похожий на стон раненого зверя.

Гордей перевел взгляд с отца на меня, его брови поднялись вверх.

Отец на пороге замер, обернулся на этот звук. Его взгляд, полный боли, встретился с моим. И в этот миг я, запертый внутри, впился в него взглядом, в который вложил все: “Отец, это не я! Не верь!" Длилось это меньше секунды.

Потом лед сомкнулся снова, судорога в руке стихла. Хриплый звук оборвался, сменившись ровным, спокойным дыханием. Пустота вернулась в глаза и моя рука сама поправила складку на кафтане легким движением.

— Простите, ваше сиятельство, — произнес голос, который я считал своим. — Внезапный спазм. Последствия обряда, должно быть. Уже прошло.

Гордей медленно кивнул, его взгляд еще несколько секунд изучал меня, а затем вернулся к карте. Угроза миновала, сбой устранен.

Отец стоял, обескураженно глядя на меня. Он увидел. Увидел внутреннюю борьбу и ее итог. Он медленно, будто неся неподъемную тяжесть, покачал головой и вышел, закрыв за собой дверь.

А я, отброшенный назад, чувствовал, как меня, наблюдателя, затягивает обратно в бездну. Последним, что я услышал, был ровный, деловой голос тела, обсуждающего с Гордеем условия передачи каких-то нестеровских земель под «временное управление» Багрецовых. Цифры. Проценты. Даты. Голос звучал так, будто говорил о погоде.

Темнота.

Я снова осознал себя в небольшой, изящно обставленной гостиной. Передо мной, выпрямившись в кресле, сидела Агриппина.

— Теперь поговорим о главном, зятюшка, — начала она тихим голосом. — О том, что значит быть мужем в нашем роду. О том, что значит быть ее мужем. Запомни раз и навсегда.

Мое тело сидело, склонив голову в почтительной позе слушателя.

— Во-первых, — Агриппина подняла палец вверх, — твоя жизнь теперь вращается вокруг Лады. Ее покой, ее комфорт, ее малейшее желание — твой единственный закон. У тебя больше нет увлечений. Нет друзей, если она не одобрит. Весь твой мир — это она.

— Разумеется, матушка, — тут же отозвался голос из моей груди. — Она — Солнце, а я — планета.

— Во-вторых, — продолжала Агриппина, — ты выполняешь ее желания мгновенно. Не рассуждая и не сомневаясь. Если она захочет звезду с неба — ты найдешь лестницу. Это не обсуждается.

— Ее слово — приказ, — подтвердил голос.

— В-третьих, ты принадлежишь ей полностью. У тебя нет ничего своего. Ни времени, ни сил, ни — прости Господи — личных амбиций. Все, что у тебя есть, — это даровано ею и для нее. Ты — продолжение ее воли, ее инструмент. Понял?

— Как отражение в зеркале, матушка. Ничего лишнего.

Мое истинное «я» оцепенело. Ничтожество. Тряпка.

Сейчас важно обрести контроль. Собирай силы для прорыва.

— В-четвертых, — ее голос стал еще тише, — ты не имеешь права причинить ей ни малейшей обиды. Ее чувства хрупки. Твоя задача — оберегать их, как святыню. Даже если она не права. Особенно если она не права. Ты должен находить способ согласиться, угодить, утешить. Всегда.

— Ее слезинка — мое величайшее поражение, — выдал голос еще одну сладкую фразу.

— И наконец, в-пятых, — Агриппина откинулась в кресле, сложив руки, — ты будешь благодарен. Каждый день. За то, что она позволила тебе быть рядом. За то, что ты можешь ей служить. Это величайшая честь, которую только могла даровать тебе судьба. Запомни это.

— Я дышу благодарностью, — прозвучало в ответ. — Каждый миг.

Я почувствовал глубокое, вселенское отвращение — и к ней, и к тому, во что они превратили меня. Я был почти готов к прорыву. Еще чуть-чуть.

Агриппина изучающе посмотрела на меня, словно проверяя, насколько глубоко поняты ее наставления. Удовлетворенно кивнула, встала.

— Хорошо. Теперь пойдем к твоей жене.

Голос из моей груди прозвучал с легким, подобострастным удивлением:

— Но… матушка, зачем? Она же без сознания.