Александр Горин – Менталист 2 (страница 5)

— Знаю, — процедил он. — Гостям сказали, что молодожены плохо себя чувствуют, все потихоньку расходятся. Нам тоже скоро надо идти.

Он наклонился ближе, и его шепот стал едва слышным.

— Я не знаю, как они это будут делать, сын. Их ритуалы — темный лес. Но я знаю две вещи о нашей крови, о крови Нестеровых. Запомни их.

Я замер, все внимание сфокусировав на его словах.

— Первое, — прошептал он, и его пальцы впились мне в плечо, — наша кровь помнит состояние: состояние несгибаемости, состояние хранителя. Когда предки запечатлевали в кристаллах память, часть этой воли, этой твердости впечатывалась и в нас. Когда станет тяжело — найди внутри эту память, это ощущение. Ощущение скалы, которую ничто и никто не может сдвинуть. Стань этой скалой.

Я кивнул. Не техника, а принцип: вместо того чтобы сопротивляться, стать невосприимчивым. Полезно.

— Второе, — его голос стал еще тише, и он обернулся, бросая быстрый взгляд на дверь, — кровь Нестеровых… она не смешивается. Она архивирует. Мы храним слепки. В любом контакте наша кровь стремится не стать частью другого, а… сохранить его отпечаток в себе — как в кристалле. Если они действительно будут вливать в тебя свою кровь… используй это. Не пытайся стать ими. Позволь им войти… и запечатлей. Сделай внутри себя ловушку для их силы. Пусть они наполняют сосуд, не подозревая, что сосуд — это библиотека, которая классифицирует и запирает каждый влитый образец.

Во мне что‑то щелкнуло. Гениально. Можно обратить их оружие против них же. Вместо того чтобы бояться перезаписи, превратить свое тело в живой архив, который сохранит чистые образцы воли Гордея, Агриппины, Лады… отдельно друг от друга. Не дать им слиться в единый командный комплекс внутри меня.

— Отец… — начал было я, но он резко сжал мне плечо.

— У тебя нет времени на вопросы, — отрывисто сказал он. Его глаза блестели. — Просто помни. Скала и архив. В этом наша сила: в несгибаемости и памяти.

Владимир, слушавший все это, тяжело сглотнул. Он потянулся и грубо хлопнул меня по колену.

— Ты вытянешь, Ярик, — пробурчал он, избегая моего взгляда. — Иначе я лично приду и всыплю тебе по первое число, понял?

А он изменился все-таки, переживает за меня. Это хорошо.

— Понял, брат, — ответил я, улыбаясь глазами. — Угроза серьезная, придется вытянуть.

Григорий Вячеславович медленно поднялся, его колени хрустнули. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде была суровая, отеческая вера в сына.

— Возвращайся, сын, — сказал он громко, так, чтобы слышали у дверей. — Возвращайся графом Нестеровым, а не чьим‑либо зятем. Нашу кровь не стирают — ее закаляют.

Отец развернулся и, не оглядываясь, вышел. Владимир потрепал меня по плечу и последовал за отцом. Дверь закрылась.

Я остался один. Внутри, поверх плана Строганова и моего расчета, легли два новых, прочных фундаментальных блока: скала и архив. Оставшееся время я потратил на перестройку плана и на сложнейшую работу мысленного моделирования двойников Ярослава.

Где-то через полчаса дверь снова открылась без стука.

Первым вошел человек, которого я видел лишь мельком в его свите. Сухой и длинный, как палка, с лицом, испещренным темными ритуальными шрамами, и мутно-янтарными глазами, смотрящими сквозь тебя. Жрец, похоже, именно он будет пускать мне кровь. За ним, отступив на полшага, проследовал сам Гордей Багрецов в парадном, темно-бордовом кафтане, расшитом серебряными узлами-оберегами.

Вошедший склонил голову в мою сторону, как мастер перед заготовкой.

— Граф Нестеров. Пришло время узнать ступени таинства, дабы ваша воля не возроптала в час свершения.

Я медленно поднял голову, позволив в глазах отразиться немой вопрос и глухую покорность. Гордей наблюдал, не произнося ни слова, его взгляд был похож на щуп, сканирующий каждую мое мимическое движение.

— Вы будете приведены в Родовое Святилище, к Чаше Слияния, — продолжил жрец монотонным голосом. Его черные, невидящие глаза впились в меня. — В нее уже будет собрана квинтэссенция Дома Багрецовых. Кровь графа Гордея Семеновича — воля и власть. Кровь графини Агриппины Петровны — мудрость и связь. Кровь графини Лады — чистота линии и проводник.

Внутри, в самой глубине, мой холодный наблюдатель отметил: “Три источника. Совместная атака. Подтверждение.” Но на поверхности «ложный Ярослав» слегка дрогнул, его дыхание на миг участилось — как реакция на масштаб готовящегося.

— Ваша кровь, — продолжил жрец без всякого изменения интонации, — станет основой. Субстратом. Чаша будет возжжена. Резонанс единства отделит все чужеродное, все, что не есть истинный род. Огонь выжжет память чужака.

Резонанс. Огонь. Очистка субстрата. Мысли тексли параллельно, анализируя каждый термин.

— Когда эссенции очистятся и сплетутся, рожденная субстанция вернется к вам. По каменным каналам она войдет в ваши жилы и заместит старую рознь новым единством.

Жрец выдержал драматическую паузу, его сухой палец указал на мою грудь.

— Вы станете плотью от плоти рода. Орудием рода. Примите это как милость, граф, и не сопротивляйтесь. Ибо то, что войдет в вас, будет сильнее вас. Кто закроет дверь — умрет. Новая кровь не потерпит старого сосуда.

Они снова замерли в ожидании. Гордей, казалось, ловил не только мои слова, но и биение сердца, расширение зрачков.

Я медленно, с видимым усилием, кивнул. Я позволил голосу сорваться на полуслове, вложив в него всю необходимую смесь страха и вынужденного смирения.

— Я… понял. Я готов.

Гордей наконец заговорил. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как гиря.

— Через полчаса. Тебя проводят. И помни, Нестеров, — его глаза сузились, — это единственный путь для твоего рода. Не упусти свой шанс.

Он развернулся и вышел. Жрец бросил на меня последний, безразличный взгляд и последовал за графом. Дверь закрылась. Тридцать минут. Надо распорядиться ими с умом.

Я остался в комнате один, если не считать незримого давления стражей за дверью. Я закрыл глаза и погрузился внутрь себя, в ту мастерскую, где только что закончил сборку хрупкого механизма обмана.

Первым делом — диагностика. Я мысленно прошелся по энергетическим каналам. Узы, те самые семь центров, работали на износ, но держались.

Я переключился на ложные личности — три сферы, вложенные друг в друга, как матрешка.

Первая сфера, внешняя — амбициозный, но слабый юноша, жаждущий признания. Я тронул ее мысленно: она отозвалась готовностью к жертве, страхом перед сильными. Годится.

Вторая, средняя — аналитик, пытающийся все понять, но подавленный авторитетом. Отозвалась холодком и желанием спрятаться. Тоже хорошо.

Третья, внутренняя — эмоциональное ядро, влюбленное в образ Лады и мечтающее о слиянии. Отозвалась слепым доверием и готовностью раствориться. Идеальная приманка.

Истинное ядро — черная дыра, обернутая кристаллической решеткой архива. Никаких сигналов, полная пустота. Я не стал тревожить его: оно должно было спать до самого последнего момента.

Все было готово. Но что‑то грызло изнутри — ощущение, что я упускаю кусок пазла.

Пластины.

Я снова, уже в сотый раз, мысленно коснулся трех холодных осколков обсидиана в кармане. Я искал след, энергетический отпечаток. Эмоцию создателя или частого пользователя. В архивах всегда остается что-то от тех, кто к ним прикасается. Я погрузил в пластины нечто вроде эмпатического радара, настроенного на самый глубокий, фоновый уровень.

И все-таки сумел пробиться. Я обнаружил чувство, вплавленное, как клеймо: леденящее одиночество и железная целеустремленность контролировать все вокруг. Это был Гордей, его почерк — сам фундамент его личности, его движущая сила, отпечатанная на всем, к чему он прикасался.

Значит, так. Ядром в чаше будет воля Гордея — холодная, одинокая, абсолютная. Остальное — лишь добавки, чтобы сделать ее усвояемой. И главный удар ритуала будет направлен на мою волю, на саму мою возможность хотеть чего-то своего. Они будут ломать стержень, чтобы на его месте выросла новая — точная копия гордеевской и подчиненная ему.

Я открыл глаза. Внутри щелкнуло, встав на место.

Я внес точечную коррекцию в план. В первую ложную личность, в ту, что должна была принять удар «воли и власти», я вплел дополнительную нить — готовность признать ее правоту и жажду обрести такую же несгибаемую силу — и служить ей. Чтобы в момент, когда воля Гордея начнет давить, она встретила не сопротивление, а зеркало. Чтобы слом моей воли выглядел не как поражение, а как добровольный выбор.

Это было рискованно, но иного пути я не видел. Чтобы обмануть хищника, нужно говорить на его языке. Чтобы украсть его силу, нужно сначала сделать вид, что поклоняешься ей.

Я выдохнул, сбрасывая последние следы сомнений. Механизм был собран, оставалось только запустить его и надеяться, что все сработает как надо.

Именно в этот момент за дверью раздались шаги. Тяжелые, неторопливые. Мои тридцать минут истекли.

За мной пришли двое слуг в темных одеждах. Они не сказали ни слова, просто открыли дверь и встали по обе стороны, ожидая. Я поднялся, чувствуя, как дрожь в ногах теперь стала не только игрой, но и следствием моего чудовищного напряжения.

Мы вышли из комнаты и двинулись по длинным коридорам. Стены здесь были сложены из того же темного, поглощающего свет камня, что и в архиве. Факелы в железных скобах отбрасывали пляшущие тени, воздух пах дымом и ладаном.