Александр Горин – Менталист 2 (страница 4)

— Картина видится следующая, ваше сиятельство, — он повернулся к Гордею, указывая рукой сначала на пятно на груди Лады, а затем на мое лицо. — Здесь было длительное, ритмичное давление для восстановления сердцебиения. На нем — явные признаки мощного ментального выброса, как при внезапной атаке и мышечное истощение, как после тяжелой работы. Все совпадает: он получил мощнейший удар по воле, пытался подавить выплеск, затем долго реанимировал. Это объясняет оба состояния.

Он обвел всех глазами и сглотнул слюну.

— И еще ваше сиятельство... — понизив голос, продолжил лекарь. — Физическая реанимация — это одно. Но я читаю на ней следы повторяющиеся вливания чужой воли. Прямые, грубые инъекции жизненной силы в угасающие центры.

Он повернул голову ко мне, и в его взгляде читалось нечто вроде уважения.

— Вы... вы отдали ей огромную часть своей собственной воли, своей энергии. Вы буквально подпитывали ее душу, когда ее тело отказало. Без этого... она бы не выжила. Никакие компрессии не вернули бы ее. Вы ее удержали силой своей воли.

Агриппина резко подняла голову. Ее слезы внезапно высохли, сменившись леденящим, материнским ужасом. Она вцепилась в рукав лекаря.

— Скажи правду! — ее голос сорвался, став тонким и пронзительным. — Что с ней? Почему она не приходит в себя? Когда она очнется?

Лекарь вздрогнул от ее хватки. Он осторожно высвободил рукав и снова положил пальцы на запястье Лады, закрыв глаза в глубокой концентрации. Прошло несколько томительных секунд.

— Ее состояние... стабилизируется, — начал он медленно, с опаской. — Сердце бьется ровно, дыхание восстановилось. Но ее сознание... — он открыл глаза, и в них читалась беспомощность. — Оно ушло очень глубоко. Глубже обычного обморока. Я читаю активность, но она вялая, рассеянная, как туман. Это не похоже на естественный сон. И не похоже на классическую кому от повреждения. Это что-то среднее — вроде летаргического сна… Когда она очнется... я не знаю. Мозг и воля должны сами найти дорогу обратно. Никакая внешняя сила сейчас не поможет, а только навредит.

Агриппина замерла, ее лицо стало восковым от услышанного. Ее взгляд медленно переместился с лица лекаря на бледные черты дочери, а затем — на меня. В ее глазах смесь подозрения и вынужденного признания сменилась новой мыслью: а не я ли стал той самой «внешней силой», которая и загнала сознание дочери в эту бездну? У старшего Багрецова мой эмпатический радар считал примерно те же чувства.

— Твоя история не сходится, — произнес Гордей наконец, и его голос стал тихим. — На балу ты выстоял против трех стражей, ты выдержал атаки моего сына, Орлова, Волынского. А здесь, по твоим словам, пасуешь перед спонтанным выбросом неопытной девушки? Или ты просто решил, что моя дочь — удобный объект, чтобы списать на нее последствия своих собственных ментальных экспериментов?

Он сделал шаг ближе, и его щуп, тяжелый и неумолимый, впился в меня, выискивая малейшую фальшь.

— И главное... — он наклонился так близко, что я чувствовал его дыхание, а его щуп вонзился в меня с такой силой, что в висках застучало. — Если ты такой герой, если ты отдал ей часть своей воли и спас, то почему она до сих пор без сознания? Что ты на самом деле сделал с сознанием моей дочери?

Глава 3

Я медленно поднял на Гордея взгляд, не пытаясь сопротивляться его щупу. Моя голова гудела, но мысли текли с полной ясностью. Гордею нужно дать рациональное объяснение, Агриппину — растрогать, показать искренность и готовность защищать ее дочь. А потом — немного надавить на них обоих. Работаем.

— Мы были в оранжерее, — слабым голосом сказал я. — Я взял ее руку, чтобы помочь пройти по скользкой плитке, а она резко сказала «нельзя», отдернула руку и сразу же нанесла ментальный удар.

Я сделал короткую паузу и продолжил:

— Удар был такой сокрушительной силы, что он как будто…. — я намеренно понизил голос, вложив в него сдержанное, почти смущенное напряжение, как будто боясь, что мне не поверят, — не принадлежал ей. Он был невероятно сильным и… древним. Как будто не она меня ударила, а… сам ваш род. И когда эта сила не смогла сломить меня, она развернулась и ударила ее саму… Так я почувствовал…

Гордей и Агриппина переглянулись — мгновенно, почти неуловимо. Они узнали это описание.

— Она погасла, как свеча на ветру, — тихо сказал я, глядя Агриппину. — Я до сих пор вижу перед глазами, как она падает и как я ловлю ее. Пытаюсь удержать, вливаю в нее свою волю — лишь бы вернуть ее обратно.

Агриппина замерла, в ее взгляде читалась внутренняя борьба — между подозрением и материнским инстинктом поверить в того, кто пытался спасти ее ребенка.

Пробил ее на нужные чувства, хорошо. Теперь старший Багрецов.

Я перевел взгляд на Гордея, и мой тон стал твердым, деловым.

— Подумайте логически, — продолжил я, чуть наклонив голову. — Мои резервы на нуле, ее поле стабильно. Это очевидно, ваш лекарь это подтвердил. Я спас жизнь вашей дочери от того, что вы в нее вложили. Мое слово и свидетельство лекаря вам должно быть достаточно. Но если вам нужны абсолютные, официальные доказательства, — произнес я четко и громко, чтобы слышали все в галерее, — пригласите инквизиторов Тайной Канцелярии. Александра Строганова, например. Уверен, его методы анализа ментальных следов позволят установить природу этой «древней» силы раз и навсегда. И определить, кто или что на самом деле представляет угрозу вашей дочери.

Воцарилась тишина. Гордей побледнел: мысль о том, чтобы позволить Строганову копаться в энергетике его дочери — и, что ещё хуже, в родовых защитных механизмах — явно приводила его в ужас. Агриппина вскинула на мужа испуганный, умоляющий взгляд.

Гордей Багрецов медленно выдохнул. Его взгляд, все еще острый, но уже лишенный прежней ярости, скользнул по мне, по Ладе, по лицу жены.

— Лекарь, — отрывисто бросил он, не сводя с меня глаз. — Распорядитесь перенести мою дочь в ее покои. Обеспечьте круглосуточное наблюдение. Графа — в гостевые покои. Приведите его в чувство любой ценой. Родовой обряд должен состояться сегодня.

Я прикрыл глаза, изображая попытку справиться с болью.

Набежали слуги, меня подняли на руки и понесли по коридорам. Я позволил своему телу обвиснуть, изображая полное истощение.

Меня уложили в постель в той же комнате, где я готовился к свадьбе. Лекарь начал свои процедуры — холодные компрессы, травяные настойки, слабые потоки успокаивающей энергии. Я покорно принимал все, продолжая изображать шок, но внутренне уже начинал перестраиваться.

Первый этап пройден, легенда принята. Теперь у меня было, возможно, пару часов до обряда, в котором меня хотят переписать изнутри.

За это время нужно незаметно восстановить хоть часть сил, спрятать истинное ядро и создать ложную личность-приманку, как проинструктировал Строганов. И все это — под присмотром лекаря и, возможно, невидимой стражи Гордея.

Я закрыл глаза, делая вид, что проваливаюсь в забытье. Первым делом я мысленно нащупал пластины со слепками архива Багрецовых, лежащих в кармане кафтана. В них была сила, знания, ключи. Минут десять я потратил, пытаясь хоть что-то, что можно было бы использовать прямо сейчас.

Пластины отзывались гулом, похожим на отдаленное пение, и вспышками образов, лишенных смысла: страницы текста на забытом языке, схемы кровеносных систем, лица предков с пустыми глазницами. Информации слишком много, и вся она требовала спокойного, вдумчивого осмысления. Я рылся в этом хаосе, как слепой в кладовой, натыкаясь на обрывки, но не находя целого.

Многое было о крови, о ее чистке, о передаче наследственных признаков, но все это были теории, обрядовые формулы, а не практическое руководство по тому, как выжить, когда в тебя вот-вот вольют концентрированную сущность трех членов рода Багрецовых. На то, чтобы разобраться в этом, сопоставить, вывести алгоритм, потребовались бы месяцы. Пластины были сокровищем, но бесполезным в текущий момент - как ящик с золотом на тонущем корабле.

Не сейчас. Сейчас нужно выжить, восстановить силы.

Я начал с дыхания. Глубокий, медленный вдох через нос, задержка, тихий, растянутый выдох через чуть приоткрытые губы. С каждым циклом я пытался зацепить и втянуть микроскопические частицы Всеначальной Энергии, рассеянные в воздухе. Параллельно, в самом защищенном уголке сознания, я начал строить приманку. Ложный Ярослав. Он должен был быть идеальной жертвой...

За дверью донеслись приглушенные голоса и тут же в комнату, проталкиваясь мимо лекаря у двери, вошли Григорий Вячеславович и Владимир. Отец выглядел изможденным и на удивление решительным. Владимир же был бледен, его глаза метались по комнате, останавливаясь то на мне, то на охранниках в дверях.

— Отойди, — глухо сказал отец лекарю, и тот, пробормотав что-то, отступил.

Григорий Вячеславович опустился передо мной на одно колено, его рука тяжело легла на мое плечо. Его пальцы дрожали, но хватка была крепкой.

— Сын, — выдохнул он, вглядываясь в мое лицо. — Жив, цел. Слава Богу.

— Еле дышит, посмотри на него, — пробурчал Владимир, присаживаясь на корточки рядом. — Что они с тобой сделали? Говорят, Лада…

— Она жива, — прервал я его хриплым шепотом, переводя взгляд на отца, — но без сознания. Скоро обряд.

Григорий Вячеславович сжал губы, его глаза сузились.