Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 71)
Печальные гастрольные приключения «Гражданской обороны» тогда оказывались единственным поводом, чтобы группу упомянули в федеральных СМИ, и эта ситуация тоже выделяла Летова среди других рок-музыкантов – они-то могли рассчитывать, что о них будут говорить и писать попросту в связи с новыми песнями. В декабре 1998 года в Москве запустилось «Наше радио». Его создатель Михаил Козырев хотел создать антитезу «Русскому радио», специализировавшемуся на отечественной эстраде (тогда ее презрительно называли «попсой»). Согласно первоначальной концепции, в эфире должны были звучать старый и новый рок, а также модная поп-музыка, но через некоторое время «Наше» начало все больше дрейфовать в сторону гитарного звука и постепенно превратилось во флагман и символ противоречивого российского рок-возрождения. До «Нашего радио» молодые герои жанра вроде групп «Сплин» и «Мумий Тролль» воспринимались скорее как отдельные феномены; созданная Козыревым станция превратила новую рок-волну в полноценное культурное движение, и следующие звезды – Земфира•, «Король и Шут», «Би-2» – зажигались уже в понятном форматно-фестивальном контексте, который должен был обеспечивать постоянное производство фрешменов.
Не менее важным стало и то, что «Наше радио» заявило преемственность поколений, протянуло традицию из 1980-х в 2000-е, тем самым предоставив бывшим советским рокерам возможность встроиться во что-то, более или менее напоминавшее индустрию: группа выпускает сингл, он крутится по радио, это приводит на концерты новых людей. Эфир получили все: «Воскресение», «Машина времени», «Чайф», «Аквариум», «Браво», «ДДТ» и далее по списку, включая даже авангардистский «Аукцыон». Все, кроме Егора Летова. Как объяснял впоследствии сам Козырев, дело было не только в качестве записей «Обороны» (в конце концов, того же «Дурачка» крутили по «Радио России», и ничего), но и в том, что лично генерального продюсера не устраивала песня «Общество „Память“»: мол, если Летов пел строчку «вешай жидов и Россию спасай» не всерьез, а от имени персонажа, то пусть объяснит и извинится. При всей очевидной нелепости этой претензии (должен ли Дельфин извиняться за песню «Дилер»? Высоцкий – за «Песню антисемита»?), в принципе, примерно понятно, откуда в те годы могло браться недоверие к Летову – и что бы там ни было потом, тогда отсутствие «Обороны» в каноне «Нашего радио» неизбежно вело к дальнейшей маргинализации группы. Характерно, что когда о Летове решили сделать материал «Аргументы и факты», в заголовок интервью вынесли его реплику: «„Мумий Тролль“ – самая вопиющая халтура», а самого собеседника назвали «духовным террористом». Дошло до того, что в Киеве лидер «Обороны» выступал перед «Королем и Шутом».
Впрочем, все это скорее следствие, чем причина кризиса, который переживал Летов. Главное было в другом. Третьего октября 1997 года он написал такой текст:
Через две недели родилось еще одно стихотворение. А потом – как отрезало. Ни песен (последняя на тот момент возникла сильно раньше, в 1996-м), ни стихов, ничего. Внезапно Летов потерял способность делать то, что он считал основным, а то и единственным смыслом человеческой жизни. «Он думал, что труба – то есть связь с вышним миром – закрылась, – вспоминает Сергей Попков, который как раз в те тяжелые годы стал директором „Гражданской обороны“. – И это было очень тревожно и больно: ну вот ты летел, летел, а потом хлобысь! – стена. Бум – и обтек. И что дальше делать?»
«Это был непрерывный кошмар, – подтверждает Наталья Чумакова. – „Я ничего больше не могу, я все сделал, мне здесь не место, я могу только умереть“, – и это повторялось со страшной регулярностью. У меня язык заплетался уже говорить, что все пройдет и все еще обязательно будет».
Похожая риторика иногда вылезает и в тогдашних летовских интервью. «Я лично теперь не знаю, ради чего живу, – говорил он через неделю после несостоявшегося концерта в Барнауле. – Если раньше была идея, было стремление к подвигу, то теперь абсолютная пустота в сознании и душе. Никаких стремлений нет. Маячит зато очень отчетливо страх смерти». Личное, как часто бывало у Летова, быстро переходило в глобальное: «Искусство перестало работать как искусство. Если раньше человек читал какой-нибудь рассказ Тургенева или Достоевского и с ума сходил, за голову хватался, вся жизнь у него менялась, то теперь… Какой роман ни напиши роскошный, какое кино ни сними – это человека не меняет».
На этом фоне и возник «чудовищный театр»: перед выходом на сцену Летов мешал алкоголь со стимуляторами, намеренно доводя себя до безобразных состояний. «Концерт кончается, а его продолжает нести со страшной силой, а потом мешанина из водки и таблеток переходит в мрачняк самого тяжкого толка, – вспоминала Чумакова. – Терпеть его бредовые штуки приходилось регулярно». Систематические злоупотребления напрямую сказывались на здоровье: в тот период Летов даже выглядеть стал по-другому – теперь он походил на какого-то старца-отшельника, хотя музыканту не было еще даже сорока. «Мы тогда реально ждали, что он умрет, – рассказывает один из его омских друзей. – У него были настоящие приступы – он падал на пол, пена изо рта шла. Моя мать, врач-нарколог, делала ему переливание крови, приезжала к нему домой несколько раз. Мы видели, что так просто нельзя, он не выдержит».
«Я думаю, что к началу 2000-х годов Летов понял, что начал несколько, ну не то что устаревать… Все-таки он был человеком достаточно здравым и понимал, что все эти коммунистические завихрения совсем уже не сочетаются с тем, что он видит за окном, – говорит Максим Семеляк. – То есть это становилось такой странной блажью и причудой, а в соединении с творческим кризисом и с тем, что он тогда довольно-таки крепко пил, будучи не самым физически здоровым человеком, превращалось в несколько плачевное зрелище. Ему нужно было соскочить».
Соскочил он, как всегда, парадоксальным образом – записав альбом песен советских композиторов.
«Звездопад» сначала задумывался как еще одно воплощение «Коммунизма», потом – как еще одно воплощение героизма. По словам Летова, первый замысел альбома, полностью состоящего из кавер-версий, возник у них с Кузьмой на рубеже 1980-х и 1990-х – тогда запись должна была носить «сказочный характер» и включать, в частности, песни Микаэла Таривердиева из фильма «Король-Олень». В пламенные нацбольские времена идея трансформировалась: теперь это был «политический проект», который состоял бы из торжественно-боевых вещей вроде пахмутовской «И вновь продолжается бой» – ее «Оборона» тогда регулярно исполняла на концертах. Потом концепция снова стала целиком эстетической: альбом должен был рассказывать музыкальную предысторию группы. Летов планировал двойник: одна часть – советские песни, а другая – его любимый психодел, гараж и прочие шедевры 1960-х в диапазоне от битловской «I’m Only Sleeping» до научно-фантастического серфа «Telstar».
Когда на самом излете 1990-х новый состав «ГО» – уже с Чумаковой и новым гитаристом Александром Чеснаковым (Летов познакомился с ним на похоронах Махно; на барабанах продолжал играть тюменщик Александр Андрюшкин, появившийся в группе во времена «Русского прорыва») наконец начал записывать «Звездопад», получилось не первое, не второе и не третье. От зарубежного материала отказались по юридическим причинам: выпускать альбом планировали все-таки уже не на бобинах, а официально – это означало, что права необходимо очищать. «Когда Егор увидел, какой гемор случился с советскими песнями, он понял, что с теми западными, которые собирался петь, не справиться вовсе», – вспоминает Чумакова.
В итоге гаражный рок присутствует на «Звездопаде» как стихия, в которую «Оборона» окунает песни из советского кино и эстрады. «Казалось бы, ну что может быть более пошлого для людей того поколения, чем условные Пахмутова и Добронравов? Там не может быть никакого драйва, настолько это выглаженный утюгом советский мейнстрим, – рассуждает Алексей Цветков. – Но Летов начинает это петь – и появляется электричество: настолько он мог свою истерическую энергию привнести во что угодно». При этом, как точно заметил Максим Семеляк, на «Звездопаде» группа играет «со слегка отсутствующим драйвом» – это совсем не песни Неумоева, на которых Летов срывал голос, здесь все исполнено твердо, рьяно, но уважительно и даже бережно.
В таком подходе к звуку можно вычитать довольно тонкий комментарий про (воображаемые) шестидесятые как единое для всего мира культурное поле. Летов и сам рассуждал об этом сближении. «Гаражный рок в 1960-е годы – это самопальные независимые команды либо в большинстве своем школьные или университетские команды, играющие на танцах, – объяснял он. – Поэтому репертуар составляют в основном одни и те же каверы популярных повсеместно в то время хитов. <…> Это примерно так же, как у нас местечковые ВИА пели на танцплощадках „Любовь – огромная страна“, „Ты ко мне не подходи“, „Нет тебя прекрасней“, „Зимы и вёсны“… То есть гараж – это не нечто самоценно крутое и важное, это некий фрикаут той эпохи. Этакое проявление наивного искусства. Грязная, жесткая и максимально живая версия поп-музыки данной страны и времени».