Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 69)
«В свое время была иллюзия, что можно и нужно кого-то записывать, – объяснял Летов, почему отошел от продюсирования. – В результате кроме вреда и конфуза ничего иного не вышло, и кроме того, нажил немало проклятий на свою же голову. <…> В силу своей личности, [я] человек авторитарный и если в чем-то принимаю участие, то жестоко вмешиваюсь во все происходящее со своей колокольни. Раньше я думал, что это здорово и вечно, ныне понимаю, что это занятие бессмысленное, вредное и весьма неблагодарное». «Тебе уже 30 лет, и ответственность уже другая по отношению к своим произведениям, – добавляет Анна Волкова (Владыкина). – Чем дальше, тем все это сложнее. В юности делаешь – быстрее, быстрее. А здесь уже хочется сказать более сложные, философские вещи. Какая-то другая появляется боль внутри тебя, которую нужно высказать. Поэтому просто времени не было [на других]».
И эта боль была выше любой политики. На мой взгляд, вышедшая в 1990-х дилогия «Обороны» – ключ ко всему позднему летовскому периоду. Здесь возникает новый звук группы – психоделический рок, который, в соответствии с общей авторской философией, пользуясь абсолютно традиционным инструментарием, все время норовит вырваться за пределы отведенного ему звукового пространства. Здесь формулируется специфический мелодизм возрожденной «Обороны»: американский протопанк с его наивной свирепостью тут так же важен, как героическая советская романтика в самых разнообразных ее вариантах – от официозного до бардовского.
Наконец, здесь закрепляется новая лирическая ситуация – это «обязательная война», поражение в которой неизбежно. В будущем Летов выведет этот конфликт на более универсальный, метафизический уровень – станет описывать его одновременно изнутри человеческого тела и духа, а также глобально, как столкновение природы и цивилизации. В «Солнцевороте» и «Невыносимой легкости» этот бой разворачивается все еще на уровне политики, хоть она зачастую и становится лишь метафорой, и это делает их особенно полезными для переживания потрясений 2020-х. Говоря совсем грубо, это альбомы про то, что революция необходима, но ее не будет; о том, что христианско-коммунистическая утопия недостижима, но и в этом можно найти спасение. Эту специфическую этику можно продемонстрировать через логику языка: чудо есть нечто небывалое, поразительное; значит, катастрофа и погибель тоже есть чудо, способ покинуть зараженный логикой мир. Именно так устроены песни на этих альбомах: как говорит Игорь Гулин, здесь «политическое действие совпадает с радикальным мистическим спасением».
«Все это звучало как реквием уходящей эпохе, – вспоминает Юрий Сапрыкин свои впечатления от прослушивания новой „Обороны“ в 1997-м. – Это были альбомы, записанные уже немножко с другой стороны: не зовущие на баррикады, а как бы вспоминающие эту эпоху баррикад». Сам Летов объяснял, что изнутри воспринимает эти записи как «некий показатель стоицизма»: «То есть когда уже ничего не осталось и вообще все однозначно проиграно, человек берет и поет бравурные вещи. <…> Причем поет их так, что это работает».
Едва ли не ярче всего это, по словам автора, должна была проявлять наиболее декларативно-плакатная песня из нового цикла – «Родина»: «Это одна из самых трагических песен, которые я сочинил. Песня про то, как поднимается с колен родина, которой, собственно говоря, и нет, которая не то что поднимается с колен, а увязает в невиданной жопе все глубже, и туже, и безысходнее».
«Если [„Солнцеворот“] – это такое руководство к действию, то [„Легкость“] – это нечто, что после, что нужно осмыслять для того, чтоб делать», – говорил Летов. Драматургия обоих альбомов устроена так: слушатель будто проходит все стадии принятия по Кюблер-Росс – психологической модели, которая была разработана профессором Чикагского университета в 1960-х для близких умирающих больных, а в XXI веке стала частью в том числе российской поп-культуры. Здесь есть отрицание – собственно, та самая «Родина» или открывающая «Невыносимую легкость» «Пой, революция»:
Здесь, разумеется, в избытке гнева – песня «Новый день», которую Летов сочинил самой первой под впечатлением от октябрьских событий, хорошо описывает и российскую политическую ситуацию 30 лет спустя:
Здесь есть депрессия, насколько она вообще возможна при летовской энергии: это «Мертвые» с их круговоротом небытия, трагическая «Победа» («Встать бы во весь рост – да нету больше ног»), песня с характерным названием «Поздно» – поразительная вещь, где усталый воин буквально растворяет себя в мире, пересобирает тело, заменяя суставы и вены на ветви и реки.
Здесь нет разве что торга – все-таки торговаться этому автору было совсем не свойственно. Зато есть принятие: возникающие в финале медленные, красивые песни, где Летов как будто позволяет себе остановиться, обернуться, и если не смириться, то хотя бы передохнуть, ощутив, как сказано в «Дембельской», «позднюю усталость». В этих текстах историческая реальность уже полностью растворяется в какой-то вечной мятежной жизни духа – за исключением, пожалуй, стихотворения «Так» с его высокой, почти кроткой печалью:
Обложкой «Невыносимой легкости» стал фрагмент картины Босха «Искушение святого Антония» – не триптиха 1505 года, где вокруг пустынника резвятся разнообразные демоны, но отдельного панно, где отшельник предается раздумьям возле озера. «Лицо у человека, который сидит у воды, такое типа: „Ф-ф-у-у…“, – рассказывал Летов и изображал Антония тяжелым вздохом. – Вот это состояние альбом и выражает. Человек, который максимально терпеливо собрался и сидит. Вот это состояние у нас постоянно».
Все это богатство звуков и смыслов в тот момент, когда оно было обнародовано, не вызвало интереса у широкой публики. «Народ, оказалось, это совершенно не принял. Звук этот ему не понравился – кажется им, что записано очень плохо», – сетовал Летов уже в 1998 году. Вдобавок в эпоху, когда главным носителем стали компакт-диски, «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия» поначалу вышли только на кассетах со всеми их техническими издержками.
С изданиями «Обороны» тогда вообще творился полный хаос. Олег Тарасов вспоминал, что вскоре после того, как он вложил огромные деньги в винил «Прыг-скока», альбом выпустил на компакт-дисках другой лейбл, подписав собственный договор с автором. В ответ на претензии приятеля Летов пожал плечами и сказал, что не помнил условия их соглашения. А омский товарищ «Обороны» Дмитрий Родькин рассказывал, как два его друга, основавшие местную студию «Красный перец» и торговавшие новой музыкой, предложили Летову такую сделку: они будут распространять на кассетах скопированные с оригиналов альбомы «Обороны» и отдавать автору процент с заработанного. Автор согласился. Сам Родькин, у которого была компания, занимавшаяся коммерцией, предоставил друзьям свое юрлицо, чтобы заключать договоры с магазинами. Один из создателей «КраПера» Юрий Береснев по прозвищу «Перец» потом некоторое время был менеджером «Обороны» – именно на его имя Эдуард Лимонов писал возмущенные письма: «Юрий, Мы посылаем Вам 200 номеров газеты „Лимонка“. Мы еще ни разу не получили от Вас денег за предыдущие номера».
В общем, неудивительно, что московские издатели Летова – основанная Евгением Колесовым фирма «Хор» – находились не в лучшем финансовом положении и не всегда выпускали «Оборону» в оптимальном виде и формате. Однако в том, какими дошли до публики «Солнцеворот» и «Легкость», была ответственность и самого продюсера, пока еще не до конца научившегося обращаться с цифровой техникой. Слушателям, не ведавшим, как все должно быть, казалось, что этот странный, комковатый, почти лишенный нюансов звук так и задуман; на деле же впервые в жизни Летов выпустил в свет запись, качеством которой сразу был недоволен. «Альбомы очень плохо сведены, – объяснял он. – Записаны очень хорошо, а сведены плохо. <…> Половины записанных инструментов просто не слышно, из другой половины каша, что-то таинственно выпирает, чего-то вопиюще не хватает».
«Это были его первые неудачи – ну, как он сам считал, – вспоминает Максим Семеляк. – Вообще, Летов второй половины 1990-х – в некотором смысле человек проигравший. Стало окончательно понятно, что никакого здесь коммунистического реванша нет и быть не может, и его бравада постепенно иссякла. И потом, все-таки быть против и быть сознательным маргиналом – это несколько разные вещи. Я не думаю, что маргинализация его радовала. Он достаточно серьезно, без кокетства относился к своей популярности. Ему было важно донести то, что он делает, до максимального числа людей. А эти два альбома, в которые он вложил такое количество сил, прошли почти незамеченными».