Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 68)

«Солнцеворот» и «Невыносимую легкость» «Оборона» начинала записывать почти буквально в тех же условиях, в которых Летов вынужден был работать в конце 1980-х. Та же квартира, где он по-прежнему жил вместе с отцом. Та же комната-студия, те же магнитофоны, пульты и примочки. Рядом, а то и прямо на них – тарелки, кружки, бутылки, пачки сигарет и неизбежные коты; по стенам – полки с пластинками, дисками и книги, плакаты, фотографии: от The Beatles и Боуи до британской постпанк-группы Bow Wow Wow и Диего Марадоны (состав этого иконостаса с годами, конечно, менялся); плюс обязательный телевизор в углу. «Мы жили по коридору налево, папа – по коридору направо, – рассказывает Волкова. – Ну он, несмотря на возраст, активный был человек: летом много времени проводил на даче, в бассейны какие-то ходил. Да и вообще, к тому моменту, как я туда переехала, жизнь Егора уже была принята в полном объеме, отец привык и все нормально воспринимал. А студия – ну да, комната, где все пространство было занято аппаратурой, а в уголочке лежал матрасик. Правда, потом мы его все-таки поменяли на диванчик раскладной».

«„ГрОб-студия“ – удивительное место. Мне посчастливилось там побывать, я даже ночевал там на полу, – вспоминает Максим Семеляк. – Это странный закуток, маленькая комнатка, но полное ощущение, будто в ней происходит некий круговорот музыки, потому что здесь все ею пропитано. Когда я там ночевал, я даже в какой-то момент почувствовал, что сам превращаюсь в музыкальный инструмент – настолько эта аура была сильна. То есть эта клетушка-комнатушка ощущалась как абсолютно живая материя, производящая музыку. Это абсолютно уникально. И, конечно, невозможно поверить, что все эти громоподобные песни там записывались. Я просто не понимаю, как его не убили соседи. Как рассказывали очевидцы, барабаны были слышны от автобусной остановки. А автобусная остановка находилась от дома довольно далеко».

Проблемы с соседями в очередной раз возникли, как раз когда записывались альбомы середины 1990-х: если гитары и клавиши включались в линию и звучали в наушниках, а к летовскому голосу, поющему в тишине, еще можно было как-то привыкнуть, то барабаны «Обороне» требовались живые, то есть чудовищно громкие (представьте себе, что слышите только ударные, причем много часов подряд). По словам Летова, их тогда спас Махно – в отличие от Егора и Кузьмы, он еще был не так хорошо знаком обитателям соседних квартир и смог их как-то очаровать.

Максим Семеляк рассказывал, что в поздние годы отношения Летова с соседями совсем утихомирились: электронные барабаны уже не гремели, а сам лидер «Обороны» стал настолько предусмотрительным, что спрашивал, не мешает ли он появившемуся у соседей младенцу. Мне кажется, из этого могла бы получиться неплохая короткометражка: человек из омской пятиэтажки живет своей обычной жизнью, взрослеет, учится, ходит на работу, и все это время у него за стеной кто-то орет и грохочет. Сначала он вызывает милицию и ругается с соседом, потом соглашается на компромисс, привыкает и смиряется – и только тогда, когда однажды звуки вдруг пропадают, он начинает интересоваться, кто же там орал.

Связанные с записью приключения порой выходили за пределы летовской пятиэтажки. Когда группа работала над песней «У войны не женское лицо» (она вышла на «Невыносимой легкости»), на пленку вдруг стали попадать посторонние звуки. Выглянув в окно, музыканты обнаружили, что мимо дома движется похоронная процессия с сопровождающим ее оркестром, причем играл он, по словам Летова, «непередаваемо авангардно». В окно немедленно был высунут микрофон, но он фиксировал слишком много шумов, и тогда «Оборона» выслала лазутчика с диктофоном. «Наш человек пошел прямо к музыкантам, следовавшим за гробом, и все, что они играли, было аккуратно записано, – рассказывал Летов. – А потом надо было проверить запись – ну и посреди похоронных каких-то вещей у гроба [диктофон] как заревел у него в руке! Пришлось ретироваться, чтоб его там просто не убили».

Поначалу новые альбомы «Оборона» писала на те же советские магнитофоны, которые Летов использовал раньше, хотя к тому времени жителям России уже были доступны почти любые современные музыкальные технологии. Где-то в середине процесса Евгений Грехов привез в Омск восьмидорожечный цифровой магнитофон Alesis ADAT. «Допустим, мы на шесть дорожек писали бас и барабаны. И потом на две дорожки в стерео это сбрасывали, и опять писали на шесть, – объясняет Волкова. – Конечно, этого все равно не хватало, но все-таки качество звука стало чуть-чуть лучше, и его было легче регулировать. Появилась возможность делать музыкально более сложные вещи».

Учиться создавать звук заново Летов вынужден был на ходу. «Пришлось угрохать около девяти месяцев просто для того, чтобы адаптировать запись, которая была на „Олимпах“, к Alesis, и это была очень большая ошибка, – объяснял он. – Надо было просто рукой махнуть и заново все записать. А так мы потеряли чудовищное количество времени. Но кончилось тем, что все-таки состыковали». К новой аппаратуре он применил все тот же «кулибинский» подход: иными словами, придумал, как выжать из нее больше, чем она в принципе должна уметь. Вдохновляясь методами американских продюсеров 1960-х, Летов решил соорудить для «Обороны» полноценную стену звука – только если американские продюсеры заполняли весь частотный спектр, сидя в больших студиях и используя для этих целей хоры и оркестры, Летов обходился привычным рок-н-ролльным арсеналом, доводя его до максималистского абсурда: полтора десятка гитар играют одну и ту же партию, восемь голосов поют в унисон и так далее.

Записать все дорожки – это было даже не полдела. Их требовалось еще свести так, чтобы песни работали, получали необходимый объем: «Специально выстраивался очень четкий, очень тонкий звук, где вырезались все средние частоты, где вся атака на басе была полностью похерена», – объяснял Летов. И все это – в домашних условиях. «Это технология настолько сложная, что я даже боюсь как-то… Ой-ей-ей, – не очень членораздельно вспоминал Кузьма Рябинов. – Нет, это звучит, конечно, великолепно. Но это настолько титанический труд! Я с ума сходил. Я ехал на этом троллейбусе [домой к Летову]… в ад! <…> Игорь Федорович был перфекционист, и его перфекционизм иногда достигал таких размеров, что и самому ему было нелегко».

Все это привело к конфликту. Один из омских друзей Летова рассказывает, что лично присутствовал на репетиции, в результате которой Рябинов ушел из группы. Кузьма, по его словам, пришел на нее со студенткой, с которой он познакомился буквально на остановке. «Обороне» вскоре предстояло отправляться в тур; приехал тюменщик Евгений «Джексон» Кокорин, тогда выступавший с группой как гитарист; играли «Прыг-скок». «Это был пиздец, – вспоминает мой омский собеседник. – Окно открыто настежь. Полное электричество. Егор орет. Слышно, наверное, на весь район. А завершилось тем, что Кузьма начал косячить, и Егор его очень грубо унизил. Вот есть мнение, что Егор был говнистым, он и сам об этом говорил, но это был милейший человек, он моей жене руку при встрече целовал. Но когда дело казалось творчества, работы, он был перфекционистом, он требовал. И на Кузьму наехал жестко очень. Кузьма раз – и выскочил из квартиры. Я потом говорю: „Егор, почему ты так сделал – при мне, при всех, при девушке?“ И он отвечает: „А с ним по-другому нельзя, он не понимает“».

Видимо, именно после этого инцидента Кузьма, никому не сообщив, уехал в Петербург и фактически перестал быть участником «Обороны», хотя на концертах еще какое-то время играл. К вошедшей на «Невыносимую легкость» громобубнящей рябиновской песне «Бога нет», которую он, по словам Летова, написал «в туалете во время соответствующих занятий», на сведении добавили крики чаек, что Кузьме страшно не понравилось. Так закончился самый долгий в жизни Летова творческий союз. По словам Сергея Попкова, сказалось еще и то, что в последнее время работоспособность Рябинова ограничивалась одним часом в день: после этого начинало действовать выпитое, и «Кузьма просто засыпал». «Мы заебали друг друга страшно! – пояснял Летов пару лет спустя. – Все последние годы – это была сплошная ругань, какая-то драка, что-то вот такое, на грани фола. Все, что мы могли друг с другом вместе сделать, мы сделали». Доделывали альбомы втроем – Летов, Волкова и Махно. На это ушло еще несколько месяцев.

В том, как работала «ГрОб-студия» в те годы, вообще есть некоторый парадокс. В конце 1980-х Летов заявлял, что одиночки опаснее, чем целое движение, но при этом настойчиво создавал именно движение. В 1990-х он как раз настаивает на необходимости объединения – во всяком случае, политического – но в студии остается один. Кроме многострадальных альбомов «Обороны» там в те годы записывался только сольник того же Махно, и то Летов говорил, что автор все делал самостоятельно, «сводил его сам, по своим собственным замыслам и технологиям, помощь со стороны решительно отверг». Однако звучит альбом Махно «Падал прошлогодний снег» очень похоже на тогдашнюю «ГО»: такое же искрящееся и визжащее многослойное электричество. Сохранилось архивное видео, где Летов учит Махно петь на примере классики Гребенщикова: «„Рок-н-ролл мертв, а я еще нет“: у него вот аж „эр“ звенящее! Это правильно совершенно – вот тогда <…> уже не задумываешься, о чем человек поет, а [идет] энергия».