Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 51)
«Я думаю, что Летов, конечно, на себя вешал [эту смерть], – говорит Сергей Фирсов. – И, может быть, было за что. Он повлиял на нее очень сильно. Все-таки взять молодую девчонку и кинуть ее в самую гущу этих событий – серьезное испытание для такой личности не до конца законченной. Не все выдерживают».
Смерть Янки стала огромным потрясением для всех, кто знал ее и ценил ее песни. Все мрачные слова и предчувствия, вся окружающая тревога разрешились гибелью гениальной певицы, которой не исполнилось и 25 лет и которая написала неполные три десятка песен. Лидер «Аукцыона» Леонид Федоров говорил, что плакал два раза в жизни – после смерти Янки и после смерти Майка Науменко, которая случилась через неполных четыре месяца.
«Я помню май 1991-го, когда я увидел на газетном стенде возле гуманитарного корпуса МГУ маленькую заметку в „Комсомолке“ и потом шел вдоль проспекта Вернадского, и смотрел сквозь слезы на ослепительно цветущие яблони, и отчетливо чувствовал, что разразилась какая-то космическая катастрофа, – писал Сапрыкин. – В известном смысле так оно и было. Всякий человек, уходя из жизни, уносит с собой целую вселенную, но с Янкиной смертью – будь то случайным хронологическим совпадением или причинно-следственной цепочкой – почти одновременно канула в небытие громадная цивилизация, которую для простоты принято называть советской, со всем живым, жестоким, нежным, отчаянным и настоящим, что в ней было – и что напоследок с нечеловеческой силой прорвалось в этих песнях немодной и некрасивой девочки из города Новосибирска». Сергей Гурьев и вовсе в одном из своих размышлений назвал гибель Янки «символическим концом христианской цивилизации».
Такие вещи, очевидно, лучше формулируются на расстоянии: текст Гурьева вышел в начале 2000-х, текст Сапрыкина – на двадцатилетие смерти Янки. Большинство некрологов, опубликованных в 1991-м по следам трагических новостей, почти нечленораздельны. Как хорошо написала «Литературная газета»: «Редко когда гибель одного человека излучает в будущее густую струю немоты». Во многих публикациях почти открытым текстом проговаривается, что Янка умерла за других: «Мы всё сказали, мы сделали свое дело. Теперь наше место под колесами».
Главным и единственным публичным комментарием самого Летова стал посмертный альбом Янки «Стыд и срам». Вернувшись в Омск после похорон, он взял четыре последние вещи, которые Дягилева записала под гитару в Новосибирске осенью 1990 года, и вместе с музыкантами «Великих Октябрей» довел их до полноценного электрического состояния, добавив к этому еще несколько ранее не издававшихся песен и стишков. Замыкала «Стыд и срам» восьмиминутная «Придет вода» – самая последняя написанная Янкой песня, напоминающая «Прыг-скок» и своими фольклорными корнями, и длительностью, и даже тем, что в обеих вещах водоемы становятся границей между бытием и небытием. В новом контексте «Придет вода» неизбежно звучала пророчеством:
Как умерла Янка – случайно ли, по своей ли воле или по чужой – неизвестно до сих пор и уже не будет известно никогда. Но виновного нашли быстро – им оказался Егор Летов, просто потому, что остался жить. Ему припомнили и то, что он запихивал Янку в предположительно чужой для нее звук, и, разумеется, пропаганду самоубийства. «Люди впрямую говорили, что Летов довел Янку, что это была его искупительная жертва, – вспоминает Сергей Гурьев. – Сам он покончить с собой не смог, но чтобы его речи не звучали голословно, надо было, чтобы кто-то это сделал. И Янка стала сублимацией его рассуждений. Таких разговоров было очень много».
«Я посчитал, что он ее предал, – вспоминал Алексей Плюснин. – Не то чтобы предал, но странно, когда человек декларирует одно, сам так не поступает, а так вдруг поступает другой человек, который вроде как был против».
Из нынешней эпохи все эти дискуссии выглядят еще и довольно замшело: Дягилевой как бы отказывали в субъектности – в том, что ее действия и в жизни, и в студии могли быть (да и были по факту) результатом осознанного выбора, а не внешней мужской воли. Так или иначе, уже в июне 1991-го обвинения ретранслировали на самую широкую аудиторию. Ник Рок-н-ролл пришел в студию радиопередачи «Тихий парад» и, обращаясь к Летову в эфире, заявил буквально следующее: «Я это для тебя, Егорушка, говорю: ты несешь полную ответственность за все, что случилось с Янкой. Ты подсадил эту девчонку на свое человеконенавистничество». Сергей «Джекл» Глазатов, новосибирский друг Летова и Дягилевой, обратился к ведущему программы Роману Никитину с открытым письмом о том, что распространять такое не слишком корректно, и вообще: для Егора суицид – это «ОБРАЗ ЖИЗНИ». Никитин ответил резко: «Когда на костях талантливых людей вырастает идеология саморазрушения, это в действительности страшно».
Сам Летов, которого эти упреки будут преследовать всю жизнь и далее («Будь Летов честным человеком, он давным-давно покончил бы с собой», – А. Троицкий, 1999), молчал. В конце года, наконец, вышел третий номер «Контр Культ Ур’ы» с двумя его манифестами, написанными еще до майских событий. Открывался журнал статьей-реквиемом Гурьева, в которой он, помимо прочего, объявлял, что этот выпуск станет последним. «Мы ее доели, – писал Гурьев о Янке. – Журнала больше нет. Попили кровушки – и будет».
После этого калитка закрылась окончательно. На следующие два года Егор Летов полностью пропал из виду. Насколько сильным был шок от смерти Янки, показывает хотя бы то, что, кажется, никто из круга Летова никак не отреагировал на глобальные события второй половины 1991 года – от путча ГКЧП до распада СССР. Переживать было не о чем: все
«Тогда все прекратили музыкальную деятельность, насколько я помню, – рассказывал Евгений „Джексон“ Кокорин, тюменщик, игравший в „Великих Октябрях“, и лидер собственной группы „Чернозем“. – Время такое было, я думал, что это вообще конец света, честно говоря, какой-то апокалипсис, война идет на улице. Менты, наркотиками торгующие, трупы валяются в подъездах. <…> Я думал, что это вообще всё, совершенно, дезориентация, полный ужас».
И вот в этой ситуации полного ужаса и тотального распада Егор Летов, потерявший несколько ближайших своих людей и прямо обвиненный в одной из этих смертей, записывает свой самый красивый и торжественный альбом.
«Период экзистенциального андеграунда, пришедший на смену политроку, исчерпал себя, – говорил Сергей Гурьев в мае 1992 года. – Янки уже нет, Ник Рок-н-ролл и Олди [из „Комитета охраны тепла“] новых песен толком не пишут. Летов и Неумоев еще делают что-то, но процесс уже пошел мимо них».
В тот момент это было достаточно распространенное ощущение. Про Егора Летова продолжали писать и говорить, но чаще всего в прошедшем времени: одна из публикаций прямо утверждала, будто «„Гражданская оборона“ и все, связанное с этой группой – ныне уже история». Летов превратился в воспоминание, символ, слух, мем: одно из сибирских изданий даже проиллюстрировало его фотографией за колючей проволокой статью о том, что евреи отказываются переезжать в Биробиджан, несмотря на обещанные им льготы. Рассказывали, что лидер самораспустившейся «Обороны» пишет пластинку для лейбла «Мелодия», скрывается в горах, лежит в психиатрической клинике в Петербурге. Доходило совсем до абсурда: в начале 1993 года воронежский журнал «Шарманка» утверждал, что в Южно-Сахалинске под видом Летова выступил его двойник, а на следующий день тело самозванца нашли в океане у пристани.
Сам Летов все это время находился в Омске, иногда наезжая к друзьям в столицы. «Года три мы буквально ничего не делали вообще, не давали никаких концертов, сидели по домам или бродили по лесам, жили в полное свое удовольствие, – рассказывал он потом. – Ни от чего не зависели. Только сочиняли и записывались».
Одно из летовских стихотворений (законченное, правда, позже) как будто описывает эту целенаправленную остановку:
«Жили себе и жили, с голоду не пухли, точно могу сказать, – вспоминает Анна Волкова (Владыкина), которая примерно тогда стала гражданской женой Летова. – Был такой момент, когда надо заглянуть в себя. Вот он и заглянул». Сам Летов говорил, что пошел в те времена по пути «личного спасения». Степень его отрешенности от тогдашнего культурного процесса хорошо отражает такой факт: уже в 1993 году у все той же радиопередачи «Тихий парад» вышел целый выпуск про «Оборону». Ни Летова, ни кого-либо из его команды ведущему на интервью уговорить не удалось. В итоге о них рассказывал журналист омского радио Андрей Блохин, который честно признался, что виделся с Летовым полтора раза и ничего не знает о его внутренней жизни. В эфире, среди прочего, прозвучали акустические демо-версии «Свободы» (в начале записи Летов так и говорит: «Последняя песенка моя») и «Евангелия» – Блохин записал их в местном киоске и предположил в эфире, что через него «была организована утечка информации». Киоск уместно назывался «Армагеддон».