Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 50)
Не совсем понятно, собиралась ли Янка в этот тур. В марте она поехала в Омск к друзьям. «Я пришел к Летову, и там Яныч сидел, – вспоминал Кузьма Рябинов. – Мы слушали советскую музыку, все вот эти вещи нормального такого, ностальгического характера. Яныч сидел очень грустный почему-то. Там такая лежаночка была, Игорь Федорович на табуретке сидел, все это включал, а Яныч сидел в уголке и был очень грустный. Поздно все это было, ночь уже, и что-то вот такое нависло, совершенно непонятное. Сейчас-то, конечно, понятное. Я помню, что-то хотелось такое сделать – я просто поцеловал ей руку».
Большинство друзей и знакомых Янки описывают симптомы глубокой депрессии: вернувшись в Новосибирск, она практически не выходила из дома, не спала по ночам, не хотела ни с кем разговаривать. В конце апреля неожиданно умер ее сводный брат, с которым они близко общались. Чтобы хоть как-то развеяться, на майские праздники семья поехала на дачу. Вечером в День Победы она отошла покурить в близлежащий лесок и не вернулась.
В ту ночь, когда о пропаже еще никто не знал, Летову позвонил по телефону редактор «Юлдуз Ньюз» – экспрессионистского рок-журнала, выходившего тиражом 10 экземпляров в малюсеньком татарском поселке. В интервью зашла речь и о Дягилевой. «Она ушла в блок, ни с кем дела не имеет вообще сейчас, – говорил Летов. – Она даже со мной дела не имеет, то есть она живет где-то в деревянном доме, непонятно где, занимается своими делами духовными… Поставила полный блок против всего, что идет [извне], понимаешь».
Поначалу близкие не волновались, но когда после ухода Янки прошло несколько дней, тревогу забили даже в Москве. По словам Владимира Богомякова, Летов обратился через него ко все тому же «Санычу» Дееву, который, поколдовав над фотографией Янки, в итоге сказал, что не может сказать, жива она или нет. Говорят, решающую роль в поисках Дягилевой сыграл Юрий Щекочихин – один из первых советских журналистов-расследователей, который тогда работал в «Комсомолке», а потом вместе с частью редакции ушел в «Новую газету» (в начале 2000-х он умрет при загадочных обстоятельствах; коллеги считают, что его отравили). У Щекочихина были связи в милиции, он позвонил в Новосибирск, и местные органы всерьез взялись за поиски.
«И вдруг я понял, что она умерла, – вспоминал Летов незадолго до собственной смерти. – Ко мне прилетела бабочка в пять часов утра. Это был махаон, они в наших краях вообще не водятся. Бабочка села мне на руку, крепко вцепившись в нее. Я попытался согнать ее, но она крепко держалась. Так я и шел по лесу с этой диковинной бабочкой. Я знал, что это она со мной прилетела прощаться. Я тоже простился с ней. Она выслушала меня и улетела».
Тело Янки обнаружили 17 мая в реке Ине – одном из нижних притоков Оби, в нескольких десятках километров от родительской дачи. Новость распространилась быстро. «Я тогда в принципе понял, что – всё, – вспоминал Летов несколько лет спустя. – Дело-то не в том, это не из области любви или чего-то там – это из области того, что когда такие люди, как она, умирают, блядь, ни за что, просто вот умирают – жить мне тоже незачем. Смысла нет. По большому счету, я так считаю до сих пор. Я взял и распорол себе руку до кости так, что у меня кость блеснула». От этой раны у него на всю жизнь остался шрам в форме креста.
На следующий день в «Комсомолке» появилась коротенькая заметка Олега Пшеничного: «„Это или несчастный случай, или самоубийство“, – считают в милиции. Янка не записала ни одной пластинки, не выступала по телевизору, но была известна ценителям рок-музыки всей страны. Наша газета писала о ней 23 сентября прошлого года. Ни одной фотографии в редакции нет. Нам, видимо, еще предстоит осознать, кого мы потеряли…»
На похороны съехались люди из Омска, Иркутска, Москвы, Ленинграда. Гроб стоял в том же деревянном доме, где Янка выросла и провела последнюю весну. «Мы сели в автобус и поехали на Заельцовское кладбище, – вспоминал Игорь Степанов, делавший Янке и Летову концерты в Иркутске. – Егор был уже сильно пьян и находился в каком-то дерганном состоянии. Из него било странное нервическое веселье». По словам отца Дягилевой, Летов выгреб из письменного стола Янки и забрал всю их переписку.
Сергей Гурьев рассказывал, как хоронили Янку, в тексте, которым в итоге открывается третий номер «Контр Культ Ур’ы»: известие о ее гибели пришло, когда журнал верстался. «Кладбище оказалось в густом березовом лесу – могилы прямо посреди берез, – писал Гурьев. – Небо было совершенно голубое, без единого облака. Под голубым небом, в зелени, несли маленький красный гроб. Стояло много новосибирских хипейных девочек с жалобными глазами. Одна была в огромных клипсах с фото-янками в черной окантовке. Другая сказала: „Она была слишком чистой, чтобы жить в этом мире“. Кто-то тихо, просветленно плакал. Пили водку. Пели птицы. В какой-то момент я на секунду отключился и подумал: „Господи, наконец-то мы выбрались в лес!“»
Потом все поехали на поминки на квартиру к Анне Волковой. Во дворе и в подъезде уже сидели юные фанаты Янки и «Обороны». В квартире накрыли стол. По кругу слушали «Rosy Won’t You Please Come Home» – песню с первого альбома The Kinks, которую Рэй Дэвис написал, тоскуя по переехавшей в Австралию сестре:
«Летов снова очень сильно налегал на бухло – видимо, поэтому то, что копилось в нем давно, наконец-то прорвалось, – рассказывал Игорь Степанов. – Он стал громко заявлять, что Янка поступила правильно, что настоящий музыкант именно так должен заканчивать свою жизнь, именно в тот момент, когда находится на пике успеха. Башлачев тоже правильно поступил. „Я, – сказал Егор, – тоже так поступлю, поэтому ну ее на фиг, всю эту тоску – давайте потанцуем и повеселимся“».
Запахло дракой, но в этот момент, по словам Степанова, к Летову подошел лидер группы «Бомж» Евгений «Джоник» Соловьев и сказал: «Нет, Егор, ты не умрешь, ты переживешь всех и про каждого напишешь хорошую песню». Инцидент был исчерпан. (В 1993-м Соловьев попытается покончить с собой, но отделается больницей; в итоге Летов переживет его на два года.)
Поселили Летова дома у Натальи Чумаковой, с которой они к тому моменту не были знакомы. Его заносили в квартиру в бессознательном состоянии, из карманов сыпалась мелочь. «Положили на диванчик, на всякий случай поставили мы ему тазик и оставили, – вспоминает Чумакова. – А утром я зашла в комнату по каким-то своим делам, Егор меня увидел, сел и говорит: „Здравствуйте, я не помню, как я здесь оказался; скажите, я здесь никого не обидел?“ Меня это прямо потрясло – еще такой тихий, вежливый тон. Вот таким и было первое впечатление».
Про Янку и ее смерть Летова потом часто спрашивали, но говорил он об этом неохотно. В 1999 году на концерте в Новосибирске, где Летов выступал, сидя на стуле, потому что стоять уже не мог, он вдруг начал кричать посреди песни «Харакири»: «Янка умерла, погибла, черт… Не знаю, как это все было. А они всё видели! Они всё знали!» Примерно тогда же он дал большое интервью для книги воспоминаний о Янке – я его уже неоднократно цитировал; наверное, это самое трогательное, что Летов когда-либо говорил публично. Это ни в коей мере не покаянный текст, но что-то исповедальное в нем определенно есть. «Тогда я был человек совершенно невыносимый, потому что каждую идею пытался довести до максимума. То есть, я человека хватал духовно за грудки и мурыжил его, пытался чего-то добиться», – рассказывал Летов. И еще: «Она совершенно безрассудно относилась к людям, скажем так. То есть она никогда никого не боялась. Я ей постоянно говорил: „Дура! Это же
Эта деталь, может быть, точнее всего описывает, в чем ключевая разница между песнями Летова и Дягилевой. Равновеликие по уровню работы со словом, проживания своих текстов и звуков, они при этом очень по-разному смотрят на человека. Летов хочет его преодолеть, зная, что это невозможно. Янка хочет его спасти – тоже зная, что это невозможно. Отсюда, быть может, ее уникальная интонация – плачущая, но не плаксивая: в самые запредельные моменты, как бы констатируя бессилие языка перед такой обреченной эмпатией, ее голос поет уже помимо слов, и вот это протяжное, нутряное «а-а-а-а» почти физически царапает душу.
Летов работал по методу переполненного стакана – впитывал и осваивал чужие звуки, разбрасывал отсылки к газетам, телепередачам и романам. У Янки никакого стакана, по большому счету, не было: «Она была человеком совершенно неначитанным, – то есть она не знала, допустим, Рэя Брэдбери», – вспоминал Летов. Субъект ее песен – голый человек на голой земле, которого попросту жалко; в них есть какая-то неизбывная безутешность, дающая утешение: «Некуда деваться», – но тут же, в соседней строчке: «Сядь, если хочешь – посиди со мною рядышком на лавочке». Песня «Стаи летят» заканчивается словами: «Может, простят», – и хоть вся Янка о том, что не может и не простят, важно, что эти слова есть. Летов бы так никогда не написал – ему скорее подходит рэперский слоган «God forgives, I don’t». В одном из лучших текстов, когда-либо написанных о Янке, Юрий Сапрыкин формулировал все это так (прошу прощения за двойное цитирование): «Если музыка Летова, как написал однажды Максим Семеляк, и была в буквальном смысле гражданской обороной, окружавшим нас защитным слоем, то музыка Янки говорила о том самом потаенном, что только и следовало защищать – да не вышло».