Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 49)
Заканчивался этот черновик максимально внятным намеком на то, с чем, собственно, автор считает необходимым расставаться: «Возможно, скоро я останусь и вовсе один. И меня настигнет АРМИЯ МЕСТИ. Что ж – я похоже сделал все, что мог и хотел. И у меня уже готов финальный веселый кукиш – ПРЫГ-СКОК!!!» Далее следовала символично зачеркнутая автором цитата из «Иванова детства»:
В итоге прямые инвективы в печать не пошли, и вообще Летов существенно переработал свое сочинение, сохранив, впрочем, его ключевые тезисы. Тексты Летова, написанные осенью 1990 года как бы для «Передонова» (никакого физического воплощения журнал так и не получил), в свете обстоятельств неизбежно выглядят как завещание. Это «ГрОб-хроники» – подробнейшая летопись собственных творений; это «200 лет одиночества» – интервью, которое у Летова как бы берет его (вполне реальный) приятель по кличке Серега Домой, но на самом деле – он сам; и это «Приятного аппетита!» – еще одно интервью с самим собой, теперь уже ровно так и поданное. Первые два материала в итоге более чем год спустя появились в «Контр Культ Ур’е»; «Приятного аппетита» распространялось в списках и копиях.
Тридцать с лишним лет спустя разница между двумя автоинтервью не слишком очевидна, но тогда, по словам Сергея Гурьева, она ощущалась четко. «В той ситуации казалось, что публиковать „Приятного аппетита“ – потакать претенциозно-инфантильным понтам человека. Собственно, основной контент „Передонова“ тем и оттолкнул, – объясняет он. – Летов к тому моменту уже был героем „Контры“. Хотелось, чтобы герой выглядел получше. Тогда нам виделось, что в „Аппетите“ он выглядит совсем уж мудаком». В любом случае, бросается в глаза сам тот факт, что Летову понадобилось два крайне объемных публичных разговора с самим собой. Очевидно, ему важно было объясниться. С большой вероятностью именно потому, что он полагал, что делает это в последний раз.
Многие тезисы этих текстов я уже упоминал. Летов пересказывал собственную творческую биографию. Заявлял, что «человек – изначально это НИЧТО». Излагал свою теорию о «нелюдях»: «Я – ЧУЖОЙ. Природно, изначально чужой. Вечно чужой. <…> Я, вообще, считаю – есть люди ТВОРЦЫ, и есть – ПРИЗЕМЛИТЕЛИ». Постулировал, что «песни протеста» – далеко не самое ценное из того, что он написал. Утверждал примат гаражной рок-музыки 1960-х над любым последующим панком и постпанком. Скорбел о настоящем и будущем культуры: «Развлекать кого бы то ни было я вот че-то не хочу. <…> Пусть этим Пригов и K° занимаются. И Мамонов» (любопытно, что под горячую руку тут в первую очередь попадает хедлайнер московского концептуализма). Признавал себя говнистым человеком, много кого обидевшим: «…Все оттого, что я подхожу к людям с наивысшими требованиями – мол, отчего они не святые?» Настаивал в который раз, что наступают последние времена: «У Ницше в „Заратустре“ фраза была о том, что наступит время, когда и понятие ДУХ означать будет грязь. Вот оно и наступило, всем на радость и утешение. Мне тут делать нечего».
В общем, по сути, прощался. Чего тут ходить вокруг да около: и в этих интервью, и вообще в своих выступлениях того периода Егор Летов настолько прямо, насколько он мог себе позволить, говорит о самоубийстве, как о поступке, который в сложившихся цивилизационных обстоятельствах видится ему практически неизбежным; как о доблести. «Игорь Федорович стал проводником некой идеи. На тот момент у нас у всех, как сказал Ромыч, было стойкое предчувствие суицида», – рассказывал Олег Судаков. «Все случаи суицида пробуждали в нем какую-то частичку радости и возбуждения, – подтверждал Игорь Жевтун. – Сладострастия, пожалуй, не было, но интерес был».
«Да, абсолютно, именно певцом суицида он и являлся, – вспоминает Сергей Гурьев. – Я даже помню, как мы с ним сидели на какой-то тусовке, трепались, и он говорил: „Все слушают 'Гражданскую оборону', и никто не понимает, о чем там поется. Но мне недавно рассказали, что в Магадане один человек послушал и из окна прыгнул – вот он все правильно понял“. Меня это тогда несколько шокировало. То есть он, возможно, говорил для красного словца, но делал вид, что не для красного словца».
«Безусловно, смерть – одна из главных героинь Летова. Егор мог бы перефразировать Пастернака: „Сестра моя – смерть“, – рассуждает Максим Семеляк. – Но для него смерть была тоже одним из синонимов жизни. Летов – в сущности, паникер-агитатор, который заставляет нас видеть мир в трагическом свете. И его метод – это передозировка, как было сказано в одной из его лучших песен. Перегруз звука, голоса, смысла, вот эти все эти сложные поэтические конструкции и баррикады из метафор. Соответственно, смерть в такой системе ценностей – высшая точка передозировки, этим все и продиктовано».
Осенью 1990 года до этой точки Летов почти дошел. На следующий день после того, как был набросан черновой вариант текста для «Контр Культ Ур’ы», он сочинил «Свободу», которая тогда называлась совсем по-другому. В беловике, где зафиксирован финальный текст песни, значится заголовок «Моя последняя?», и если слушать ее в таком контексте, то понятно, как автор намеревается получать ответы на вопросы в куплетах: что скрывал последний злой патрон, что и как обрел-обнял летящий Башлачев и чем, в конце концов, всегда кончается вот такой стишок.
«С правой стороны этого шкафа, в углу, образованном стеною и шкафом, стоял Кириллов, и стоял ужасно странно, – неподвижно, вытянувшись, протянув руки по швам, приподняв голову и плотно прижавшись затылком к стене, в самом углу, казалось, желая весь стушеваться и спрятаться. По всем признакам, он прятался, но как-то нельзя было поверить. <…> Бледность лица была неестественная, черные глаза совсем неподвижны и глядели в какую-то точку в пространстве».
Это сцена самоубийства Кириллова из «Бесов» Достоевского: герой романа Петр Верховенский заходит в темную комнату, чтобы удостовериться, что его приятель покончил с собой по философским причинам, как обещал в течение всего романа – «Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога». Кириллов прячется в углу; Верховенский подходит к нему, и тот вдруг больно кусает его за палец. Верховенский выбегает прочь: «Вослед ему из комнаты летели страшные крики: „Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас…“»
Кириллов упоминается в тексте «Приятного аппетита!» – и Летов почти дословно цитирует его ключевой тезис о вседозволенности в безбожном мире: «Нету ничего, что я не могу себе позволить: от Вечного и святейшего бытия – до сырого и кислого небытия». В конце концов, Достоевский был его любимым писателем. Есть подозрение, что, делая свой выбор, Летов мог помнить и об этой сцене – одной из самых страшных в мировой литературе.
Так или иначе, «Свобода» не стала его последней песней. «Главная причина [остаться жить] – элементарный страх, – объяснял впоследствии Летов. – Причем физического свойства. Я просто реально видел, что, вернее, КТО меня ждет вслед за определенным шагом, вне зависимости от моей воли. <…> Этого хватило, чтобы на этом этапе на тему самоуничтожения больше не задумываться. Есть вещи важней».
За следующие несколько дней он написал «Евангелие» и «Дрызг и брызг»; потом – «Сто лет одиночества», стих, который в итоге увенчал опубликованное в «Контр Культ Ур’е» автоинтервью и который Летов называл своим манифестом той поры.
В его кругу продолжали преобладать мрачные настроения. Под новый 1991-й год они в очередной раз помирились с Янкой – та тоже переживала кризис: после выступления на фестивале «Рок-Азии» в Барнауле разбила гитару и собралась разгонять свою группу; за сценой у нее случилась истерика, организаторы отпаивали ее чаем. После праздников Летов приехал в Новосибирск, там же оказался Алексей «Плюха» Плюснин – гитарист группы «Лолита», с которой выступал Ник Рок-н-ролл (вместе они записали его лучший альбом «Московские каникулы»). Несколько недель они все вместе жили в Академгородке в общежитии, где обитал Сергей Зеленский – вчетвером в одной комнате. «Что мы там часто обсуждали – это куда катится рок-н-ролл, – вспоминал Плюснин. – Тогда уже было ясно, что все, кранты, отвратительно, ужасно, что играть нельзя. Не „невозможно“, а „нельзя“, и больше всех орал об этом Егор. Янка тогда была в таком… Ну, дело в том, что там все время вся эта компания, уж не знаю, под чьим влиянием – Егора, наверное – находилась в состоянии стресса, повышенной нервной оголенности. <…> Все время состояние такое – на грани. Скажем, чудеса: считалось, что они существуют, то есть об этом разговора даже не было. Мир заключал в себе реальность обычную плюс все то, что человеческий мозг способен придумать».
После этих странных каникул Плюснин бросил музыку на несколько лет. Янка переехала в отцовский деревянный дом в центре Новосибирска и перестала писать песни.
К 1991 году Янка Дягилева была в большой цене; как бы сейчас сказали – на хайпе. Про нее писала и говорила центральная пресса. По словам Плюснина, ей звонил Гребенщиков и предлагал записать совместный альбом. Главная советская рок-газета «Энск» анонсировала «супертурне» по городам России, в котором должны были участвовать Янка, БГ и «Калинов мост».