Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 53)

Завершающую альбом инструментальную сюиту «О отшествии преподобнаго в пустыню от славы человеческия» Летов считал «самым красивым и глобальным опусом, созданным нашим коллективом». «Если бы я мог выразить то, что хочу, чтобы было понятно, я вообще бы писал только инструментальную музыку, – рассказывал он. – Но, блядь, приходится говорить какие-то слова. Пришлось научиться выражаться красиво и здорово. При этом моя поэзия как таковая – это, по сути, тоже музыка с видеорядом. Ибо словами невыразимо то, что должно быть выражено». И еще: «Творчество – это как бы акт очищения, путь домой, через страдание, через расхлебывание всей этой чудовищной грязи, всей этой патологии. <…> А когда ты достигаешь – там уже нет слов. Там вообще ничего этого нет».

«Я бы сказал, что позитивная программа Летова выражена в инструментальных кодах к его песням, – добавляет Юрий Сапрыкин. – И, наверное, именно их можно считать прорывом к той истинной реальности, о которой на самом деле весь Летов. Просто эта реальность такова, что слова в ней бессильны. Слова служат для того, чтобы очиститься, разделаться с тем планом бытия, в котором мы существуем, а дальше – при переходе на тот берег – остается музыка, которая встречает нас в конце альбома». Такой прием с долгими инструментальными выходами из своих вещей, которые как бы расширяют их пространство до вселенского масштаба, Летов впоследствии будет использовать на каждом своем альбоме, но все же «О отшествии», каким-то непостижимым образом аккумулирующая в пять минут все звуки и смыслы предыдущих семидесяти – его высочайшее достижение в этом жанре.

И конечно, его опять не поняли. Многие годы разнообразные издатели, будь то знакомые или пираты, не решались воплотить авторский замысел и уводили эту симфоническую красоту в тишину через эффект «fade out». Летов стремился к другому. Путешествие заканчивается там, где нет места даже для музыки – резко и сразу: «Как если бы человека долго вели с завязанными глазами, он в некий момент занес ногу, чтобы шагнуть, а там обрыв, и повязки на глазах нет». Здесь, пожалуй, можно разглядеть что-то общее с финалом великого сериала «Клан Сопрано»: темный экран говорит больше, чем любой кадр, а что дальше – решаешь уже только ты сам.

То, как инженеры и звукорежиссеры обходились с его замыслом, Летова глубоко возмущало. Существует мемуар Петра Каменченко, который делал мастеринг альбома для первого издания на компакт-диске и решил «убрать мусор» в финале. После этого ночью у него в квартире зазвонил телефон: оказавшийся на другом конце провода Егор Летов, к тому моменту уже занявшийся радикальной политикой, обматерил звуковика за его решение всеми возможными словами и сообщил, что выезжает к нему с «тысячью боевиков».

Интересно, что после выхода «Ста лет» Летов говорил о смерти уже немного по-другому. Он не отступился от тезиса о том, что только при встрече с ней человек обнаруживает свою подлинность, но сам умирать отказывался последовательно и категорично: «Нашего брата любят, когда он мертвый, скажем так. Сейчас бы все ужасно вздохнули бы с облегчением, если бы вот я сейчас помер. <…> Мы будем жить. Принципиально». «Я с собой никогда не покончу (смеется). Мы показываем людям – во всяком случае, стараемся это делать – как нужно выживать в любой ситуации». «Вокруг нас люди мрут, а нас обвиняют, что мы не умираем. А мы не умираем. Мы не умрем».

«Сто лет одиночества» – неисчерпаемая запись, в эти звуки и тексты можно вглядываться очень долго. Вот один пример – филолог Илья Кукулин рассказывает, как увидел в Егоре Летове большого поэта: «На этом альбоме он читал стихотворение „Дрызг и брызг“, в котором были такие строчки:

Капризно вспоминать широчайшие поприща Метафизические карбованцi и арбузные полночи Рыженькие кошечки и беленькие собачки Кишка электрички Западноберлинские спички.

Я понял, что это поэзия того типа, которая мне важна, например, в Станиславе Львовском, а он для меня был выразителем „современного“ в поэзии 1990-х, да и до сих пор остается таковым. То есть тут происходит сдвиг значений вместе со случайными, немного раешными рифмами в духе паронимической аттракции, характерной, например, для Лианозовской школы (паронимическая аттракция – это когда возникают смысловые связи между словами, сходными по звучанию – прим. А. Г.). Слово „карбованцi“ написано по-украински – важно, что в стихотворение вторгается другой язык, что разные языки в нем соприсутствуют. Западный Берлин в начале 1990-х, когда он только перестал существовать, был очень значимой меткой, воплощением изолированного и интенсивно развивающегося города. Мне тогда казалось, что на фоне остальной России внезапно разбогатевшая в 1990-е годы Москва выглядит, как Западный Берлин.

Ну и, конечно, „кошечки и собачки“. Для меня эстетика 1990-х была в том, что наиболее дорогие мне поэты все время пишут про слабое и ранимое. В англоязычной культуре это ощущение хрупкости мира рождалось под влиянием эпидемии СПИДа, в русской были другие факторы, но это как-то совпало. И получалось, что Летов тоже думает про слабость и хрупкость мира».

Речь, напомню, идет о пяти строчках из сотен.

Через несколько месяцев после выхода альбома Летов написал стихотворение, которое называлось «Объяснительная (Сто лет одиночества – часть вторая и последняя)». Это не самый известный его текст. Я приведу его целиком – мне кажется, что здесь поэтически изложены все те душевные события, о которых шла речь выше.

Жили-были старики со старухами Ты да я да мы с тобой Покоряли старость Примеряли седины На поникшие головы На могучие лысины Забрасывали неводы в воды сомнения Вбивали в сердца своим ненаглядным Своим непокорным Своим виноватым Осиновые колышки любви безутешной Ты да я да мы с тобой Все эти годы Все эти жизни Штурмовали старость Разводили сырость Покоряли бездны Смертельные широты Гиблые Затхлые Пыльные Тесные Кромешные дали неземного одиночества Жили-были стариками-старухами Все эти годы Все эти жизни Ты да я да мы с тобой А потом пришел Гаврила с трубой. Архангел Гаврила с огромной трубой.

В современной цифровой коммуникации такое называется «злая точка». К тому моменту, как было создано это стихотворение, Егор Летов наотмашь вернулся от личного спасения к коллективному и затеял, возможно, свой самый огнеопасный бунт.

Егор Летов с кошкой Мухой в «ГрОб-студии», середина 1990-х. Фотография: Анна Волкова

Глава 6

Всех объединяет ненависть

В ночь на 1 октября 1993 года особо важные персоны съезжались в Данилов монастырь, чтобы предотвратить гражданскую войну.

Москва находилась на пороге вооруженного конфликта, который вырос из многомесячного политического кризиса. После распада СССР в России фактически сложилось двоевластие. Новая страна продолжала жить по старой Конституции РСФСР, в которую постоянно приходилось вносить поправки, иногда противоречившие друг другу. Избранный всеобщим голосованием президент Борис Ельцин считал себя главой государства; в то же время по закону верховная власть принадлежала Съезду народных депутатов и его постоянно действующему органу – Верховному Совету. Пока Ельцин и лидеры Совета были на одной стороне, это не казалось проблемой; в конце 1991 года президент даже получил от Съезда чрезвычайные полномочия, которые позволили его правительству начать радикальные экономические реформы.

Однако когда эти реформы резко привели к обнищанию населения, политическая ситуация изменилась. Постепенно спикер Верховного Совета Руслан Хасбулатов и большинство депутатов перешли в оппозицию к президенту, присоединился к ним и вице-президент Александр Руцкой. Ситуация зашла в тупик: стороны оспаривали полномочия друг друга и бесконечно ругались, пока миллионы людей в России не могли получить зарплату от государства и вынуждены были торговать чем придется на уличных рынках. Не помог и состоявшийся в апреле 1993-го референдум о доверии президенту и парламенту – обе стороны истолковали его результаты в свою пользу. Хасбулатов и его команда отказались принимать участие в Конституционном совещании, которое должно было разработать новый основной закон. Ельцин не стал подписывать принятый Верховным Советом бюджет. Большинство журналистов, освещавших конфликт, трактовали противостояние как борьбу между будущим и прошлым: Ельцин символизировал курс на демократию, Верховный Совет – возвращение в советские времена.

21 сентября президент перешел к решительным действиям. Своим указом он распустил Верховный Совет и назначил выборы в новый парламент. Действующая Конституция не позволяла Ельцину принимать подобные решения, что в тот же день подтвердил на экстренном заседании Конституционный суд. Верховный Совет объявил об отстранении Ельцина от должности и назначил исполняющим обязанности президента Руцкого. В Белом доме, где заседал ВС, по приказу Ельцина отключили сначала связь, а потом воду и свет. Депутаты отказались расходиться и заседали при свечах; в столовой кормили только бутербродами с сыром и колбасой, а поили только нарзаном. К зданию начали стекаться всевозможные противники президента – были среди них и ультраправые, и бывшие военные, и люди с оружием, но далеко не только они. В течение нескольких дней вокруг Белого дома возникло оцепление – здание окружили поливальными машинами, поставили заграждения из колючей проволоки; войти и выйти стало почти невозможно. Появились и первые жертвы: 23 сентября группа вооруженных мужчин во главе с главой «Союза офицеров» Станиславом Тереховым зачем-то отправилась к зданию Штаба соединенных войск СНГ на Ленинградском проспекте; в результате перестрелки погибли участковый и 63-летняя москвичка, которая выглянула в окно на звуки выстрелов и была убита шальной пулей.