Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 45)
Так или иначе, чемпионат мира в 1990 году Летов смотрел внимательно, а Камерун для него стал искуплением и оправданием турнира. «[Камерун] играл НЕПРАВИЛЬНО. Это был футбольный панк-рок, – объяснял музыкант позже. – Все мои знакомые сошлись на этом, даже которые не понимали в футболе вообще ничего. Я помню, как после матча, который кончался в пять утра по-местному времени, я выходил на улицу и шел, куда глаза глядят. И видел счастливых негритосов, камерунцев, не знаю кого, и сады цвели, и поля цвели».
Следить за чемпионатом Летов не перестал даже после вылета своих любимцев, и вот наступил финал. Как знает любой болельщик, дни важных матчей отличаются особенным течением времени: чем ближе к игре, тем дольше длятся минуты и тем сильнее становится какое-то томительно-тревожное предвкушение. «До матча оставалось [несколько часов] – надо было чем-то себя занять, – вспоминал Летов. – А ночь была уже, темно (
Ритуалами и разнообразной ворожбой Летов к тому моменту интересовался активно и использовал соответствующие практики в своей музыке, относясь к року как к «магическому действу». Одну из «больших» песен с альбомов «Обороны» 1989 года, «Насекомые», он написал, прочитав в гостях у друга в Новосибирске исследование «шаманской ритуальной поэтики северных народов», где приводились тексты камланий: «Ночью я бродил по Академгородку среди снегов и сосен и подслеповато пытался запомнить то, что хлестало из меня в виде образов, движений, ритма, заклинаний». Шумовой альбом «Коммунизма» «Сатанизм» вырос уже из собственных попыток Летова разорвать ткань реальности с помощью обрядов: «Я, например, выходил из дому в три часа ночи и расставлял свечки на автомобильных дорогах, – рассказывал он. – Вот как, спрашивается, это должно было действовать на шофера? Он едет в темноте по безлюдной трассе, а на дороге свечка горит. Я занимался зеркалами очень долго, вызывая у себя состояние даже не ужаса, а того, что за ним».
По всей видимости, накануне финала ЧМ Летов изучал тексты русских подблюдных песен. Они исполнялись во время святочных гаданий: участницы ритуала клали на блюдо принадлежащие им предметы (например, кольцо); блюдо накрывали платком; потом пели песню, которая могла сулить богатство, а могла – смерть. Потом один из предметов наугад вытаскивали: его хозяйка и считалась адресатом пророчества. В составленном фольклористом Юрием Кругловым сборнике «Русские обрядовые песни», второе издание которого вышло как раз в 1989 году тиражом 50 тысяч экземпляров, подблюдному жанру уделено ровно две страницы. Один из текстов выглядит так:
А другой – так:
(Еще одну приведенную рядом подблюдную песню, про заиньку-ковыляиньку, Летов даже исполнил слово в слово – она появлялась на некоторых неофициальных сборниках его раритетов).
Финал чемпионата мира оказался под стать всему турниру. Аргентинцы получили две красные карточки. Немцы выиграли с минимальным счетом, забив пенальти за пять минут до конца – триумф как бы подкрепил эйфорию, и так царившую в стране после случившегося несколькими месяцами ранее падения Берлинской стены. Когда прозвучал финальный свисток, Диего Марадона заплакал. Насколько все это волновало Егора Летова – бог весть. Важнее, что тем вечером он совершил еще один прыжок выше головы; пропустив через себя фольклор, он получил новую народную песню – теперь уже собственного сочинения.
Он записал «Про дурачка» на следующий день, вообще не задействуя инструменты – только несколько голосов, которые ведут мелодию; использовать удалось лишь четыре вместо желаемых 18, больше не позволяла стеклоферритовая головка магнитофона «Олимп». Рыжичек превратился в дурачка и получил новые коннотации (в комментариях к оригинальной фольклорной песне сообщается, что она сулит бедность, а не смерть). В лучших традициях специфического летовского концептуализма песня соединяла детский язык с официозным: на воздушных шарах летали Винни-Пух и олимпийский Мишка, а «всегда живой» – это в первую очередь Ленин из стихотворения Льва Ошанина, тексты которого так любил использовать «Коммунизм». Появляется и покойная мать. «Дело в том, что этот ужасный, безобразный Чкаловский поселок из хрущевских пятиэтажек, окружен лесом со всех сторон – березовыми рощами. И Игорь сочинял исключительно, гуляя по вот этим березовым рощам, – рассказывал Сергей Летов. – Он гулял по лесу и в там как раз сочинял песни, заходя иногда на кладбище, где покоится наша мать. <…> „Дурачок по лесу“ – это он, конечно, о себе пишет».
Возможно, самое красноречивое чужое слово тут – не народное и не советское. «Зубчатые колеса завертелись в башке» – почти дословная цитата из японского писателя Акутагавы Рюноскэ. В его серии как бы автобиографических очерков «Зубчатые колеса» рассказчик постоянно сталкивается с невыносимостью существования и тщетно пытается убежать от нее с помощью барбитуратов, но его то и дело настигает видение зубчатых колес, перемалывающих окружающий мир во всей его бессмысленности. Заканчивается написанный весной 1927 года текст так: «Жить в таком душевном состоянии – невыразимая мука! Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?» Через четыре месяца после того, как были написаны эти строки, Акутагава Рюноскэ покончил с собой.
В 1990 году Летов болел не только в переносном, но и в прямом смысле.
«Я просто жду весны и лета – я уезжаю в леса и, возможно, даже… Возможно, что я не буду больше заниматься рок-музыкой вообще», – говорил он в интервью, которое дал 20 февраля в Ленинграде – в тот же день, когда обличал рок-тусовку на мемориале Башлачева. Через пару месяцев, сыграв последний концерт «Обороны» и еще пару квартирников, Летов и правда отправился в леса и горы – на Урал; видимо, примерно туда же, где уже был вместе с Романом Неумоевым.
Случившееся в том походе – еще один основополагающий сюжет для летовского жизнестроительства. Заключается он в следующем. Летова укусил энцефалитный клещ. После этого у него поднялась температура до 40 градусов и держалась на этом уровне в течение месяца, из-за чего музыкант практически перестал спать и чуть не умер (как-то он еще упомянул, что после той болезни не может иметь детей). «Врачи говорили, что в любой момент меня может парализовать или я с ума сойду, – рассказывал Летов. – Но ничего. Оказывается, человек привыкает ко всему. Я не спал все это время. Потом привык. А потом взял, и неожиданно выздоровел, сам, без всяких лекарств. <…> Это был у меня, я считаю, критический момент. После этого я вообще ничего не боюсь».
Эта история, конечно, звучит совсем как легенда, но вообще-то, по словам врачей, именно так и болеют энцефалитом, когда нет прививки. Чистая лотерея: человек может поправиться, может остаться инвалидом на всю жизнь, а может умереть. Кроме того, существуют и независимые подтверждения. Например, тюменский поэт Владимир Богомяков, знакомый Летова, близкий к группе «Центральный гастроном», пересказывает свою записную книжку за 1990 год так: «В воздухе разлиты напряжение, агрессия и страх. Летова на Урале кусает клещ, врачи говорят, что это – энцефалит. В больницу он ложиться наотрез отказался. Я позвонил Санычу, тот согласился помочь, но нужны фотография и кровь Егора. Янка, только-только приехавшая в Тюмень, едет в Омск, чтобы все это взять».
«Саныч» – отдельный персонаж. Так в дружеском кругу сибирских панков звали Александра Деева (не путать с Евгением «Джоном» Деевым), самопровозглашенного физика-изобретателя, который утверждал, что разработал фантастические приборы и технологии, позволяющие, например, дистанционно выводить из строя танковые двигатели или очищать водоемы с помощью «излучения». На сломе эпох и формаций, когда советские люди стремительно лишились своих ценностей, подобные шарлатаны с претензиями на научность были довольно популярны; Деев даже ставил какие-то эксперименты по заказу КГБ. Так или иначе, в итоге его помощь не понадобилась. Насколько можно проверить события по календарю, Янка приехала в Омск как раз тогда, когда начался чемпионат мира по футболу, и Летов стал выздоравливать. «Я смотрел матчи Камеруна, – вспоминал он. – Они меня спасли, собственно говоря».
Экстремальный опыт всегда становился для Летова творческим триггером. В мае 1990-го ментальный раздрай, вызванный самовольным распадом «Обороны», наложился на физическую горячку и дал на выходе следующий преодоленный рубеж. Собственно, метод, который Летов использует, чтобы писать песни, он неоднократно характеризовал как своего рода болезнь: «Возникает ощущение страшного дискомфорта, мучительное состояние». Согласно его доктрине, лучшие вещи рождаются, когда дух и тело находятся в патологическом, противоестественном положении, живут поперек себя. «Нужно долго охотиться, применять определенные методы стимуляции, магические выслеживания самого себя, – объяснял он. – Например, поступать себе наперекор, в течение дня делать все, чего тебе делать не хочется: захотел сесть на стул – стоять, хочется спать – не спать, хочется включить телевизор – сломать его. И в некий момент начинает что-то такое происходить. Это что-то вроде колодца, водоворота, потока, который проходит сквозь тебя».