Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 44)

Еще через день, вернувшись после концерта в Ангарске, они вдруг увидели, как горит большой деревянный дом. «Егор встал как вкопанный, – рассказывал Степанов. – Смотрел, не отрываясь: „Я обожаю пожары. Вот так бы стоял и смотрел“».

Его собственный пожар догорал. Фантасмагория, происходившая вокруг «Обороны», Летову совершенно не нравилась. «Все вышло из-под контроля: стадионы, куча фанатов, мания какая-то, куда ни приезжаем – разломанные стулья и битые окна, страшные битвы с ментами, фанаты костры на улицах жгут, – говорил он. – Людям уже было не интересно, что мы играем, плевать было, главное – устроить очередной погром, истерику. Мы уже от „Ласкового мая“ ничем не отличались».

Так можно описать общее ощущение всего небольшого круга людей, которые еще недавно готовы были делать все, чтобы эту музыку услышали. «Коммерциализация вылилась в то, что на „Гражданскую оборону“ стало ходить нечеловеческое количество уебков. Эти песни попадали в руки не тем людям, которых ты представлял себе, когда их писал», – говорит Гурьев. «В какой-то момент получилась уже нездоровая популярность – то, что называется говнари, совершенно какие-то безмозглые подростки, воспринявшие брутальную внешнюю атрибутику, – вспоминал Олег Тарасов. – Егора стало это напрягать, он решил, что лучше сменить историю, даже меня просил: „Говори, что я умер, пускай слух, я не хочу общаться ни с кем“». Судакову, по его словам, Летов сказал почти то же самое: «Я просто не хочу. Для чего я пою? Чтобы меня жрали? Мною закусывали? Меня в виде флажка использовали? Это противно, мерзко и отвратительно».

Такое противоречивое отношение к собственной популярности во многом определит действия «Обороны» в следующее десятилетие. Летов хотел, чтобы его слушали и слышали. Как вдумчивый меломан и исследователь западного рока, он наверняка был в курсе, что даже патентованные бунтари вроде Лу Рида, так или иначе, измеряли себя тиражами альбомов и попаданиями в хит-парады. Старший брат Летова вспоминал, что Егор скептически относился к концепции элитарной малотиражности: «Как-то услышав от меня словосочетание [„некоммерческая музыка“], он рассмеялся: „Лучше скажи – плохая! Если ее плохо покупают, значит плохая. Была бы хорошая, враз бы все расхватали!“ С его точки зрения, массовость тиража почти эквивалентна качеству. Не совсем, конечно, но прямая связь между тиражом и качеством для него, безусловно, прослеживалась».

При этом Летов хотел, чтобы его слушали и слышали «правильно». Более того, при всей простоте формы, он с самого начала имел в виду сложность содержания. А это, в свою очередь, означало заведомый обман ожиданий – тех, до кого доходила только энергия, было гораздо больше, чем тех, кто был готов вместе с автором искать ее глубинные источники. И так по кругу. Строчка «балансирующие на грани своих свобод и чужих границ», очевидно, написана про другое, но сюда она тоже подходит, и этот баланс никогда не достигался легко. «Не хочется быть гипсовым, – рассуждал Летов. – А с другой стороны, известность дает некий плюс. Ты можешь всерьез говорить о некоторых вещах, и люди о них задумываются на определенном уровне. То есть ты можешь влиять на реальность».

Весной 1990 года этот конфликт привел к короткому замыканию. Летов объявил, что концерт на фестивале «Рок за демократию» в Таллинне – вполне обычное, рядовое, нестоличное и даже не сольное выступление – станет для группы последним. «Мы вернемся в Омск, – заявлял Летов. – „Гражданской обороной“ торгуют наравне с попсой, в разных студиях звукозаписи наши альбомы стоят промеж записей „Кино“ и песнями композитора Вячеслава Добрынина… Что дальше? Дома мы будем работать в студии, без широкого разглашения наших магнитоальбомов. Мы переключаемся на то, что нужно только нам и нашим ближайшим друзьям».

Точнее, «заявлял» – это сильно сказано. Интервью было опубликовано спустя месяц после концерта в Таллинне, причем на украинском языке. «Роспуск „Обороны“ лично мной никак не воспринимался, потому что – сейчас сложно, конечно, поверить, но тогда об этом просто никто не знал, – объясняет Максим Семеляк. – То есть да, ходили какие-то слухи, что в Таллинне будет последний концерт, какие-то мои знакомые даже туда устремились. Но в целом „Оборона“ была историей, покрытой мраком».

Решение Летова одобрили не все. Сергей Фирсов, все еще исполнявший функции менеджера группы, его совершенно не понял и не одобрил. «Я был против и оказался прав, потому что следующие четыре года, когда Летов не играл, его сильно подкосили, – считает Фирсов. – Как раз все вышли на какие-то площадки, стали подниматься, зарабатывать деньги, устроили себе хорошие студии. Да и вообще, если группа существует, ей надо выступать, иначе она просто пропадает, и все».

Сам концерт тоже получился скомканным, хоть и впоследствии обрел бессмертие на кассетах и дисках. Когда «Оборона» отыграла полчаса, в зале включили свет. «Что за хуйня?! – возмутился Летов. – Все, раз свет не гасят, значит, сейчас будет наша последняя песня». И они зарядили «Все идет по плану».

Музыканты, по словам лидера группы, испытали страшное облегчение. «Я помню, Джефф [Жевтун] после концерта [спросил]: „Все? Закончили?“ Я говорю: „Закончили!“ И он страшно заплясал и в горизонт умчался пляшущим. Он в этом пальто плясал и бежал до горизонта – такой прямо счастливый, что, наконец-то, это все закончилось».

Было 14 апреля 1990 года. Информационное агентство ТАСС опубликовало официальное заявление о том, что массовый расстрел польских офицеров в Катыни в 1939 году организовало руководство НКВД. Михаил Горбачев готовился принести присягу и вступить в должность президента СССР. Группа «Гражданская оборона» прекратила свое существование.

Егор Летов в 1989 году. Фотография: Сергей Коротаев

Глава 5

Май сатанел

Вечером 8 июля 1990 года на стадионе в Риме проходил финал чемпионата мира по футболу. Играли Германия и Аргентина.

Это был странный турнир. Он поставил мировой рекорд по количеству телезрителей, но смотреть им было особенно не на что. В тогдашнем футболе сборных царила осторожность: когда дело доходило до игр навылет, многие команды предпочитали терпеть два часа, перекатывая мяч, а не рисковать, идя в атаку. По количеству голов в среднем за игру чемпионат поставил антирекорд, равно как и по количеству красных карточек. Сразу четыре матча в плей-офф завершились сериями пенальти. В полуфиналах участвовали только команды, уже бывавшие чемпионами мира; в финале – те же, кто оспаривал титул четыре года назад.

В общем, скука еще та: по итогам чемпионата даже изменили несколько ключевых правил, чтобы повысить зрелищность (запретили вратарю брать мяч в руки после паса от своего, повысили ценность победы до трех очков). На этом блеклом фоне особенно выделялся Камерун – первая африканская сборная, сумевшая дойти до четвертьфинала. В своей дебютной игре они вдевятером победили действующих чемпионов из Аргентины во главе с Диего Марадоной. В 1/8 финала выиграли у Колумбии, забив дважды в дополнительное время – причем забивал 38-летний нападающий Роже Милла, отмечая свои голы жовиальными танцами у углового флажка, что тогда еще совсем не было принято. В последнем матче англичане сумели дожать камерунцев только в дополнительное время. И всего этого африканцы добились, играя весело, беззаботно и отчаянно.

Советские зрители, вероятно, воспринимали подвиги Камеруна с особенным сочувствием: их собственная сборная не вышла из группы, которую Камерун выиграл, да и тренировал африканцев свой человек – Валерий Непомнящий, которого отправил из Туркменистана в Африку советский Комитет по физическому культуре и спорту, регулярно организовывавший подобные командировки в рамках помощи дружественным странам. Непомнящему постоянно приходилось сталкиваться с особенностями камерунской жизни: о том, чтобы провести на базу сборной телефон, надо было договариваться напрямую с министром связи, а газон на полях, где тренировалась команда, поначалу никто не стриг. Поездка на чемпионат мира чуть не закончилась катастрофой: перед первым матчем игроки заявили, что не выйдут на поле, если им не заплатят премиальные – пришлось вмешаться лично президенту Полю Бийа (заступив на этот пост в 1982-м, Бийа правит Камеруном до сих пор; недавно ему исполнился 91 год).

«Президент объявил следующий день после победы над Аргентиной выходным, и камерунский народ гулял по полной программе: выпивка, ночные танцы до упада. Через три дня мы выигрываем у Румынии – в Камеруне опять никто не работает, нормальная жизнь парализована, – вспоминал Непомнящий. – Когда нас встречали [по возвращении с турнира], было видно, что камерунцам уже не хватало сил и эмоций. Они целый месяц жили в счастье, сходили с ума».

Похожим образом сходил с ума у себя в Омске и Егор Летов.

Он увлекался футболом с детства – любил играть во дворе, когда позволяло здоровье, и вел огромные тетради, где фиксировал составы команд, результаты игр и прочую статистику. При этом в прямой речи Летова до 1990 года спорт никаким образом не фигурирует, а в воспоминаниях его товарищей присутствует разве что настольный хоккей, в который лидер «Обороны» играл виртуозно. Впрочем, известно, что в главном советском дерби между «Спартаком» и киевским «Динамо» Летов сопереживал первому (что немудрено, учитывая свободолюбивую репутацию «Спартака»), а в одном из стихотворений Янки Дягилевой есть такие строчки: