Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 47)

Сам Введенский тоже заявлял об этом вполне прямо: «Я понял, чем отличаюсь от прошлых писателей, да и вообще людей. Те говорили: жизнь – мгновение в сравнении с вечностью. Я говорю: она вообще мгновение, даже в сравнении с мгновением». (К слову о мышах – в «Серой тетради» Введенского, где он больше всего пишет об отношениях со временем, есть и такой образ: «Мышь начнет мерцать. Оглянись: мир мерцает (как мышь)»).

Тут можно привести цитату встык – Летов говорит почти буквально о том же самом: «Песни пишутся не для вечности и не в вечность, а для настоящего момента. Настоящий момент – это кусок вечности, момент вечности». Или вот еще: «Я хотел бы найти идеальную форму ритмического или архаического мифа, на котором можно максимально воплотить через слово вещи, которые словом НЕ ВОПЛОЩАЕМЫ».

Очевидно, что главный предмет поэзии Введенского был предельно близок Летову, и особенно – Летову 1990 года, который сам находился на пределе. Именно в тот момент он вырабатывает один из своих наиболее радикальных поэтических императивов: «Лишь когда человече мрет / лишь тогда он не врет». «Человек в нормальном состоянии ничего не понимает, – говорил он. – Человек может что-то понять только тогда, когда у него на глазах либо что-нибудь случится страшное, либо у его котенка голову отрубят». (Ср. у Введенского: «У меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то, значит, разум не понимает мира»).

Здесь есть очевидный парадокс: чтобы не соврать, нужно умереть, но мертвые не поют. Что из этого следует? Нужно победить время, остановив его.

Именно это, как мне кажется, Летов и делает на «Прыг-скоке», используя средства, быть может, даже более эффективные, чем те, что были у Введенского. Это песенная форма: музыка, особенно записанная, ведь и есть в самом прямом смысле остановленное время. И это фольклор, который претворяет обряд в текст, действие – в слово, ведь функция ритуала как раз и заключается в том, чтобы обмануть, поймать время, заставить его течь так, как требуется.

Само стихотворение «Ночь», посвященное Введенскому – уже своего рода преодоление времени: в этом тексте все происходит здесь-и-сейчас, в прошедшем продолженном – и фестиваль «Вудсток», и пиздюли, которые получает летовский знакомый Федор Фомин из «Пищевых отходов», и видения Передонова из сологубовского «Мелкого беса» (время художественное перетекает во время реальное и обратно), и обращение Черного Лукича в католицизм, и медицинские приключения кота. И уж совсем время сгущается в «Прыг-скоке» – в том числе буквально: песня длится десять минут, а будто ту самую вечность. Здесь тоже все происходит как бы одновременно: «Дитя умирает, старичок поет», – почему-то кажется, что это про одного и того же человека (еще вспоминается спор Летова с Янкой о том, кому оставить жизнь, если придется выбирать; качели, дедушка и дети также фигурировали в пересказе видения, которое явилось Егору в 16 лет). «Прыг-скок» приближается к опыту умирания и развоплощения настолько, насколько это вообще может делать искусство. «Остановились часы».

«В „Кругом возможно Бог“ главное слово – „возможно“, то есть неуверенность в присутствии, мерцание, перечеркнутый ноль, – говорит философ и писатель Алексей Цветков. – Такой тревожный кайф в крови, эта высокая одержимость ночной анархией бытия и объединяет Летова с Введенским. В сознании поэта язык сталкивается с самим собой. Язык наступает сам на себя. Прекратить язык и опровергнуть время, освободить означающее от означаемого – вот невозможная задача этой поэзии. Разомкнуть причинно-следственную клеть, обратившись к безначальному. Прекратить порядок, которого никогда и не было».

Наверное, здесь стоит снизить пафос. Одна из (многочисленных) девушек Александра Введенского вспоминала, что поэт очень нежно относился к своему коту Пусе: «Бывало, вернется поздно вечером и кричит с порога: „Где мой Пуся?“» Егор Летов, как известно, тоже очень любил котов.

По большому счету, никаких «Опизденевших» не было. Летов фактически писал «Прыг-скок» один. Его главный партнер Константин Рябинов после распада «Обороны» остался в Ленинграде: Сергей Фирсов уехал на лето во Францию и поселил Кузьму у себя, чтобы тот заодно поддерживал работу домашней студии. «Какая там эстетика, если нужно работать просто? – вспоминал Рябинов. – Просыпаться хотя бы в два часа дня и начинать, значит, тиражировать: „Любэ“, Газманов, ну и дальше по заказам».

Аркадий Климкин как раз женился, да и Летов всегда предпочитал на записях барабанить сам. В нескольких песнях «Прыг-скока» подыграл Жевтун; в финале немного подпела Юлия Шерстобитова, и то не вполне понимая, в чем участвует. «Я сделала остановку в пути в Омске, чтобы увидеться с Егором, – вспоминает она. – Он в это время записывал альбом. Он мне просто напел, в какой тональности нужно подпевать. Я как-то там интуитивно что-то подвывала».

Тем не менее, Летову как человеку, строившему себя в соответствии с мировым рок-н-ролльным каноном, важно было подписать альбом именно группой, но не группой «Гражданская оборона». «Проект „Егор и Опизденевшие“ появился, как такая великая возможность соскочить с накатанной колеи, в которую его двигало само время, – рассказывает Максим Семеляк. – Грубо говоря, из „Гражданской обороны“ тогда вполне можно было бы сделать советский аналог Sex Pistols. Эта музыка могла собирать стадионы. Если бы у Летова появился какой-то продюсер, вроде Айзеншписа у „Кино“, потенциал стать коммерческим панком был достаточно высок. Ну и вот он сделал так, чтобы никому неповадно было: начиная с названия – это было невозможно издать, у такой группы невозможно было взять интервью, несмотря на все тогдашние вольные нравы». Сам Летов, объясняя свой антимаркетинговый ход, приводил в пример британскую группу The Specials: «Они играли ска, записали в 1979 году некоммерческий альбом с продюсером Элвисом Костелло – тут же он попал в хиты. Записали второй альбом – еще больше в хитах. Они испугались и поменяли название. Я примерно то же самое решил проделать». Нюанс в том, что The Specials поменяли название на The Special AKA, а причиной тому стала, главным образом, смена состава; прямо скажем, у «Опизденевших» был кейс похлеще.

В тот период Летов много говорил, что пишет новые альбомы исключительно для себя и пускать их в оборот не собирается. «В 1990 году он передавал нам пленочки, но делал это хитро, – рассказывает Алексей Коблов. – Допустим, он присылал катушку с альбомом „Прыг-скок“, но говорил: „Это только для своих, это не нужно распространять“. То есть он уже совсем делал секту причастных».

Однако интерес к Летову был слишком высок, круг причастных – слишком широк, а механизмы еще недавно подпольной дистрибуции – слишком наработанными. Уже через месяц после того, как «Прыг-скок» был сведен в Омске, Олег Тарасов переписал альбом у Сергея Фирсова – и дальше, по его словам, он разлетался, «подобно современным мемам». При этом к слушателям иногда попадали апокрифические варианты: в одном из них «Прыг-скок» начинался с «Мясной избушки»; в другом присутствовали некие композиции «Смерть в глазах» и «Неизбывность» – вот уж действительно в прямом смысле слова непонятные песенки. Успеху альбома все это не мешало: «Про дурачка» крутили по радио, «на первой кнопке» – то есть через проводную радиоточку, которая была более-менее в каждом доме. В 1991 году «Прыг-скок» возглавлял опубликованный в «Московском комсомольце», одной из популярнейших столичных газет, панк-чарт – причем за ним следовало еще два альбома, записанных Летовым.

История издания «Прыг-скока» хорошо показывает, как была устроена российская музыкальная параиндустрия в те смутные годы. «В конце 1980-х я познакомился с художником и шансонье Андреем Вохмяниным, который записывался как Андрей Вох, – вспоминает Олег „Берт“ Тарасов. – Он рассказал, что у него есть некий друг, который собирается организовать независимый музыкальный лейбл. В то время это было что-то небывалое, я всячески заинтересовался, и вскоре Андрей познакомил меня с Василием Лавровым, околокомсомольским деятелем из Прибалтики, который еще немного поигрывал на саксофоне. Он был заинтересован в информации о перспективных исполнителях, и я ему рассказал о тех, кого видел на „Сырке“. В частности, всячески рекомендовал „ГО“ и Янку. Но Василий колебался – как же так, очень много мата? Да и технически издать их было весьма сложно, потому что летовская кулибинщина нарушала все стандарты звукозаписи. Сотрудники студий, которые должны были делать мастеринг, хватались за голову – как же так, тут везде противофаза?!»

В итоге запущенный Лавровым лейбл «Эрио» издал несколько пластинок – «Аукцыон», «Наутилус», «Не ждали» – но до Летова так и не дошло, а после распада СССР инвестор перестал заниматься компанией. Дело подхватили его сотрудники, среди которых был Олег Коврига – подвижник независимой культуры, организатор многочисленных квартирников, автор пронзительно искренних текстов в журнале «Урлайт». Так возникла фирма «Тау Продукт», которая в 1992 году выпустила в свет виниловый сборник «Обороны» «Все идет по плану» – первую полностью «официальную» пластинку группы.