Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 64)
«СТДК» существовали примерно до 2003 года – потом я погрузился в саунд-продюсирование, в съемки и так далее. Пишу музыку для кино, много написал для сериалов. Писал, кстати, песни, для разных коллективов – в том числе для «Отпетых мошенников», «Дискомафии» и некоторых других проектов, совершенно разных. Рэпом сейчас редко занимаюсь, только слушаю, но создавать музыку для кино – это гораздо более сложно.
То, что делают у нас сейчас, – это не совсем рэп. В первую очередь в силу музыкальных причин. То есть люди, не знакомые с джазом, не могут делать хип-хоп в принципе. Не свингующие вокалисты не могут делать рэп, и людям, которые не понимают, что такое грув и построение фразировки, тоже нечего делать в хип-хопе. У нас сейчас хип-хоп стал поп-музыкой – упрощенной, доступной тинейджерам. Люди, выросшие на Run-D.M.C., на альбомах Гуру [из серии] «Jazzmatazz», – они, конечно, такую музыку не воспринимают. У меня дочке 16 лет – вот ее поколение воспринимает. Но все, кто жил в 1990-е и понимают суть хип-хопа, придерживаются известной в инстаграме картинки: «2020. I’m still listening to 90s hip-hop». Золотое время хип-хопа было тогда – тогда делали революцию музыкальную, писали неповторимые и незабываемые хиты. Каждый год были новые эксперименты – а сейчас одну и ту же шарманку мы слушаем уже на протяжении последних десяти лет. Начиная с южного рэпа и трэпа, продолжая вот этой электронной историей. Есть какие-то новые хорошие исполнители типа Кендрика Ламара, допустим, но к сожалению, не в России. У нас ничего подобного пока не случилось. По телевизору – Black Star, ну или там Федук. Я не говорю, что это плохо, – это просто не хип-хоп. В интернете – матерный примитив про то, как трахают шлюх в машинах или как где-то кто-то обдолбался наркотой. Там тоже есть талантливые находки, но как явление мне это не нравится. Хороши «Каста», хорош Баста, но они как раз из 1990-х и есть. Пишите талантливо, пишите с юмором, пишите поэзию, а не примитив!
Когда Шура выступал на «Песне года», ведущие несколько раз повторили, какой это «экзотичный» и «экстравагантный» певец: как будто предупреждали публику, что слабонервным лучше отойти от телевизора. Он и правда выглядел дико даже по тогдашним, куда более вольготным меркам: сибирский юноша с голым торсом и с прогалинами в зубах, в обтягивающих штанишках и в ботфортах; натуральное чудо в перьях. Впрочем, даже столь колоритный облик не мог полностью заслонить мощный и колоритный голос и трогательный поэтичный репертуар – именно песнями Шуры сочинительский дуэт композитора Павла Есенина и поэта Эрика Чантурии впервые заявил о себе как о крупных эстрадных игроках.
Конец 1990-х, время между дефолтом и Путиным – странная эпоха: надежды на либеральное будущее уже как будто не осталось, надежда на авторитарное прошлое еще не предъявлена и не сформулирована. В эту прореху проникают последние реликты освободительного культурного проекта. «Не верь слезам» – один из них, и дело не только во внешнем образе Шуры: тут и тонко сделанный звук, сочетающий подрезанную у Nightcrawlers клубную энергетику с чисто российской лирикой (потом это станет привычной чертой композиторского почерка Есенина), и, конечно, сам месседж. «Чашу полную жизнь отмерила», «Ты не верь слезам, все вернется» – стране, которая восстанавливалась после кризиса, нужно было утешение, и Шура давал его, возвращая веру в завтрашний день.
Александр Медведев (Шура)
певец
В Новосибирcке есть такой клуб боевых искусств, называется «Успех». Хозяина зовут Вениамин Пак – он серьезный человек, бизнесмен. Он приходил послушать меня в ресторане – я уже был в городе популярным за счет своей песни «Я маленькая мышка». На английском она называлась «Funky Mouse», вы ее никогда не слышали. Мы стали друзьями, и когда выяснилось, что клубу «Успех» что-то должна тверская студия звукозаписи – та самая, где Пугачева пела «Примадонну» и «Позови меня с собой», – Вениамин предложил мне туда поехать и записать свои песни. А сочинил их Паша Есенин, он тоже ново-сибирский. Это были «Дон-дон-дон», «Порушка-Параня» и «Холодная луна».
Уезжаю я в Москву, записываюсь и начинаю выступать в клубе Manhattan Express[82] – мне там и деньги платят, и кормят. И слава богу. Меня находит там дизайнер Алишер[83] и предлагает сделать фотосессию для журнала «Ом», чтобы попасть сразу на обложку. Короче, как только вышел этот номер «Ома», я стал звездой. Вот буквально за какой-то месяц я становлюсь «намба ван» в России. Мы делаем песню «Не верь слезам», я собираю стадионы – и все уже даже как-то чересчур круто.
Концерт, на котором я почувствовал абсолютный триумф «Не верь слезам», – это, безусловно, «Песня года». Когда все встали, для меня это был шок – нельзя вставать, когда идет съемка. Но всем наплевать было. Все стояли, все хлопали, кто-то даже плакал. Я был с бутылкой снега и рассыпал его. Мне сделали белые кудри, девушки были в кринолинах от самых плеч, с карнавальными масками. То есть это было что-то такое ужасно театральное, красивое. Ну, такое не забывается. Где-то даже я всплакнул, помню.
Мы перевернули эстраду, поставили ее буквально раком. Вот подумать: я на каблуках, накрашенный, выхожу на сцену с чемоданом. У меня все деньги были там, косметика, ключи от квартиры, паспорт. Я приезжал на концерт один, уезжал один. Директор и прочая свита у меня уже позже появились. Куда мне это было девать? В гримерке оставлять? Нет. Я выходил на сцену, ставил рядом чемоданчик. Все думали: «Надо же, какая идея хорошая». Сейчас я про все эти каблуки, зубы и глаза вспоминаю и думаю: «Господи, как не убили-то тогда!»
А потом появился кокаин. Я был очень одинок. А близких у меня не было, потому что от меня всех отгоняли. Никому не было выгодно, чтобы у меня появилась вторая половинка. Со мной жили дилеры, понимаешь? Они снимали квартиры рядом. Не отпускали меня. Не скажу, что так было со всеми звездами, но вообще, присадка шла конкретная. Слава богу, [в начале 2000-х] со мной случилась такая болезнь, как рак, и я сам бросил. Сходил в церковь, помолился Николаю Чудотворцу, потом в одну руку мне кололи химиотерапию, а в другую руку – лекарства от наркозависимости. То есть я чудом выжил.
Мне иногда смешно вспоминать 1990-е. Я пробовал сменить образ, пытался петь в мужских костюмах – но нет, народ кричит, ругается. Приходится опять покупать бешеные наряды, в 36 лет страдать этим детством. Когда я как-то приехал петь на зону, надев мужской костюм, меня зэки закидали какими-то предметами, вопили: «Быстро переоделся и накрасился!» Даже там меня принимали таким, какой я есть. И я шел за кулисы, преображался, выходил снова – и мне орали «браво» даже на зоне.
Был такой случай – Игорь Крутой послушал мои песни и сказал: «Это не формат России. Извините». А через две недели он уже меня сам искал, потому что «Холодная луна» завоевывала первые места в хит-парадах. Я очень уважаю этого человека, он для меня безумно много сделал. Еще мы клип на эту песню очень смешно снимали. В Петербурге тогда тысячи заброшенных дворцов были. Я ходил – выбирал, где есть огромные люстры, роскошный пол. Эти ромашки дурацкие мы рисовали сами. Рекламу запустили по радио, чтоб приходили девчонки, которые хотят сниматься у Шуры. Я редактора со скандалом заставил нанять двух трансух. Нашли какую-то питерскую бабушку, которая слегка смахивала на Пани Броню.[84] Да, было хорошее время.
Мне очень нынешняя Москва нравится. Я больше трех дней за границей находиться не могу, я рвусь обратно. Все мои курортные путевки, которые мне дарят, – все у меня по три дня. Три дня Турции, допустим, три дня Сейшел. Пусть даже лететь 24 часа – все равно три дня. Я когда-то стал осваивать английский язык. Многие звезды раньше думали, что за границей кому-то пригодятся. А это все фигня. Мы там никому не нужны абсолютно. При этом я часто работаю в Лондоне, и в Германии, и в Швейцарии. Бывших советских жителей, знаешь, сколько там живет? Меня и бабули любят! Очень даже. И с конфетами идут, и с этим, Господи, со швейцарским шоколадом своим. Нормальный такой шоколад. Хотя я его все равно не ем.
Сергей «Михей» Крутиков умер от острой сердечной недостаточности, когда ему был 31 год, – и к этому времени успел стать и пионером русского хип-хопа в составе группировки Bad Balance, и набросать очень впечатляющий эскиз совсем новой поп-музыки: извилистой, качающей, замешанной на ямайском груве и кислотном джазе, непривычно ритмизирующей русский песенный язык («Вот-как-бит-нам-покажет-где-боль»). Долгие годы казалось, что этот творческий вектор исчез вместе со смертью Михея, успевшего записать только один альбом, – но в начале 2010-х его звук на новом витке возродили и развили Елка и Иван Дорн.
Эльбрус Черкезов (Брюс)
басист, соавтор Михея
«Суку-любовь» писали мы с Михеем года четыре, наверное. Снимали с ним квартиру и делали этот трек на кухне – контрабас там стоял, бас-гитара. С Bad Balance мы писались четко, быстро, время было ограничено. А когда мы с Михеем писались, у нас постоянно на студии была куча народу – не давали нам работать глобально (смеется). Куча людей, какая-то выпивка, какие-то непонятные движения – то есть в основном мы собирались не писать музыку, а сидеть бухать. А потом мы поняли, что попадаем на деньги: пришел, посидел, побухал, покурил, потом записался – а на следующий день приходишь и понимаешь, что это звучит ужасно. Так что мы серьезно взялись и записали альбом сами, никому не говоря.