Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 129)

Нет, ну какой мобильный? И я зашла обратно, подняла трубку: «Здравствуйте, это Первый канал – можете прийти сегодня вечером на последнее прослушивание в Останкино?». Я сказала: «Опа, сегодня у меня пара – у меня специальность. Ну ладно, отпрошусь». Я действительно пришла в Останкино. Мы спели – я и Гена Лагутин (товарищ, который старше меня на курс был в училище, – мы вдвоем пошли с ним). На прослушивании сидели [музыкальный продюсер второго сезона «Фабрики звезд»] Макс Фадеев, [гендиректор Первого канала] Константин Эрнст, [генеральный продюсер Первого] Александр Файфман, [директор дирекции музыкального вещания Первого канала] Юрий Аксюта. А я никого не знала – даже в курсе не была, что Фадеев сейчас выглядит так, а не как в клипе «Беги по небу».

Кто-то сидел за фоно и сказал мне: «И что, вы умеете импровизировать?» И сыграл джазовую сетку, блюзовую, несколько квадратов – ну я, собственно, что-то попела. Они уже тогда, кажется, приняли какое-то решение – потому что в два часа ночи мне сказали, что меня берут. Все случилось за три дня – и потом мы с мамой сели и решили. Я говорю: «Мама, мне 15 лет. Я учусь. Куда мне на три месяца уходить?». Почему-то я точно знала, что «отсижу» там три месяца.

До победного!

До победного, да. Вот так я рассуждала. Но мы решили, что лучше не жалеть о не сделанном, пойти и попробовать. Как видите, попробовала.

Вы победили в «Фабрике» – но нельзя сказать, что ваша карьера сразу резко пошла в гору. Вы не захотели дальше сотрудничать с Фадеевым. Сразу было понятно, что не складывается?

Нет, когда шел сезон «Фабрики», все было неплохо. А потом резко переменилось. Во-первых, контракт был абсолютно жуткий и непотребный. Мне 16 лет, без маминой подписи он все равно недействителен, я косила под дурочку: «Да-да, спасибо большое. Дайте мне контракт, я его почитаю». Вернее, почитает его моя мама. А они мне: «Ну ты подпиши, это твое будущее!». Я понимала, что мне предлагается просто пачка макулатуры, которая может изменить мою жизнь не в лучшую сторону. Естественно, я видела, что Максим Александрович писал песни для Юлии Савичевой, для Ираклия Пирцхалавы, для Темниковой, для кого угодно, только не для меня. Да, он мне написал одну песню. Но она прошла мимо всех радаров в тот самый момент, когда «Шоколадный заяц» взрывал чарты. Даже на финальном концерте я пела в начале, хотя была победительницей – а Савичева или Иракли были хедлайнерами.

Фадеев не рассчитывал, что вы выиграете?

Может, и рассчитывал – но я сразу поняла, что у него для меня материала пока нет. И о чем тогда разговор? Мне же нужны были песни. Я писала свои, показывала-предлагала, но он, наверное, ждал чего-то именно от себя для меня, а не получалось.

Через год после «Фабрики» я подписала контракт с Игорем Яковлевичем Крутым. Я в это время писала активно песни, у меня были наработки. Мне выдали известного аранжировщика Женю Курицына – и работа закипела. Восемь аранжировок «Колыбельной» было, восемь! Я просто в истерике билась. Вот с «Я твоя» намного быстрее дело пошло.

«Я твоя», мне кажется, Ротару очень напоминает.

Ну и что тут такого? Она у меня была трехдольная – совершенно другой ритм. На что мне Курицын сказал: «Как под это люди должны танцевать?». Я говорю: «Я не знаю». А когда он сделал аранжировку, стало понятно, что танцевать надо вот так: «Ты беги-беги (хлопает в такт), та-та та-та». И все встало на свои места. Но при этом я все равно гнула свою линию: экспериментировала, делала то, что мне нравится, и то, во что я безумно верила. Самое главное – моя вера подкреплялась тем, что песни становилось хитами.

Но первый альбом «Попроси у облаков» вышел аж через пять лет после «Фабрики».

Да, но хиты выходили равномерно. А потом я поступила во МХАТ, потому что очень этого хотела, – и началась другая немного жизнь. Концертов стало меньше-меньше-меньше. А потом я забеременела чуть-чуть – и быстренько родила. Меня считали просто городской сумасшедшей, потому что как вообще можно на первом курсе МХАТа параллельно гастролировать и беременной быть?! Ну а после МХАТа, собственно говоря, у меня закончился контракт с [компанией Игоря Крутого] «АРС» – по нему я выпустила второй альбом, у которого не было особой промоподдержки, хотя я просила.

Главным хитом был дуэт с Ириной Дубцовой «Кому, зачем».

Видимо, на тот момент было не так важно – Дубцова или Гагарина. Стреляет Дубцова – делаем ставку на Дубцову. А тем более Гагарина во МХАТе – ну и пусть учится, занимается делами. При этом Константин Меладзе давно меня ждал, поскольку у нас на первом альбоме получилась песня «Я тебя не прощу никогда». Ну вот контракт [с «АРС»] кончился, и Константин говорит: «Айда». И вот он, «Спектакль окончен» – а здесь начинается уже другая история, перпендикулярный подъем. Я поняла: вот он, прорыв. В итоге мы записали вместе не так много: «Спектакль», «Нет», «Навек», «Шагай» – плюс Костя сделал аранжировку «Кукушки» [Цоя]. И все, мы перестали сотрудничать в конце 2014-го. Но все песни выстрелили.

А как происходило сотрудничество? Вам приносили готовую песню и говорили: «Пой вот так»?

Нет, я пела, как хотела. Он, конечно, вносил какие-то правки, но скорее технического плана. Я прилетала в Киев, день мы писали трек, на следующий день снимали клип – и я улетала. Мы на невероятных скоростях существовали. Я до сих пор считаю, что Костя, безусловно, это мой автор. Единственный серьезный, очень большой и великий композитор-продюсер. Его песни сделали Полину Гагариной той Полиной Гагариной, которая есть вот сейчас. Он ей дал главный импульс: подарил невероятные хиты, которые будут жить не один день, а много-много лет. Песне «Спектакль окончен» уже восемь лет, а ее актуальность, мне кажется, не пройдет никогда.

А разошлись вы почему?

Для знающих людей, мне кажется, это все очевидно и понятно.

Это творческие разногласия?

Нет.

После этого вы стали сама себе продюсер. Как это работает? У меня складывается ощущение, что вы выбираете песни так, чтобы они попадали в вектор, заданный Меладзе.

Все верно. Гагарина, которую создал Костя, поет лирично – но в то же самое время люди танцуют, это качает. Вот «Спектакль окончен» – там же такой скачущий, как мы это называем, «коляска», грув всю песню. А в припеве – прямая бочка, и если что-то убрать, то песня разваливается. В «Нет» тот же самый прием использован. Мы поняли, что это мое, что в этом я существую круто.

И как теперь появляются песни? Вам присылают тысячи демок, и вы выбираете те, что кажутся интересными?

Вообще, есть и такой вариант. Но пока еще из всего этого потока я ни одной песни не выбрала – это очень сложно. Волей судьбы я познакомилась с Геной Дудиным. Мне написала Лена Темникова и говорит: «Послушай эту песню. Вот это вот твоя песня». Это была «Драмы больше нет». «Обязательно попробуй ее на студии, ты просто увидишь. Я прям тебя там слышу», – говорила мне Лена, а я вообще не понимала, причем тут я. Поскольку мы в добрых отношениях, я пообещала попробовать. Пока летала отдыхать, мне сделали аранжировку. Вернулась, попробовала – а когда стала ее показывать нашей домашней фокус-группе из родственников и друзей, все в один голос заговорили: «Ого, это хит». И вот на свой день рождения я ее выпустила – и начался новый виток популярности, который добила Генина же «Обезоружена».

Вы не слушали российскую поп-музыку, когда росли. А что вы про нее думаете сейчас? Вы же сейчас одна из главных поп-певиц в стране.

Да? Спасибо, круто! Это приятно. Я понимаю, что есть какие-то правила игры, какие-то рамки. И есть русское восприятие музыки, а самое главное – слов. То есть слова безукоризненно должны быть с хорошим смыслом – не про фантики-лютики. Или про фантики и лютики – но так, чтобы брало за душу 100 %! И существуют какие-то музыкальные алгоритмы. Эта не та музыка, которую я слушаю, – еще раз повторяю. Эта та музыка, которую я пою. Но посредством того, что я вкладываю во все это душу…

То есть это все-таки не просто работа, не конвейер.

Ну, конвейер – это тогда, когда у меня третий концерт за день. Тогда я уже просто превращаюсь в зомби и работаю. Но вообще, я не позволяю называть себе то, чем я сейчас занимаюсь, работой. Это не работа – это вся моя жизнь. Понимаете, когда ты становишься популярным, известным человеком, на тебе уже начинает лежать катастрофическая ответственность по всем фронтам. И тем более когда я осталась без продюсера, мне пришлось быстро очень стать взрослой и большой. Я вляпалась в очень неприятную ситуацию: жизнь меня научила в очень краткий срок стать большой девочкой и, к сожалению или к счастью, боссом – во всех смыслах этого слова. Управленцем, продюсером Полины Гагариной. Я уже сейчас себя иногда называю в третьем лице – то есть это уже какой-то проект существующий и несущийся, и его надо обслуживать бесконечно.

Ну, это бизнес.

Да, это так. Мне, может, и хотелось бы посидеть за фоно в тишине – типа: «Я музицирую. Дети, отвалите, пожалуйста. Я жду музу, это мамино время!» Но такое время было в 14–20 лет. Я его не провафлила: много чего сделала и должна быть собой довольна. Если мне захочется вдруг что-то сочинить самой, это будет круто – если я почувствую в себе песню, если в этом будет необходимость.