Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 128)
Как получился «Стыцамэн», помните?
Была идея сделать что-то в стиле Nightcrawlers. Нашли тембры, я Пахе помог подобрать звуки ударных, из которых он начал что-то складывать. Мы поймали рифф баса, какой-то ритмический рисунок. Поймали вокальную мелодию… И все. Дальше ребята начали, как это называется, залипать в деталях: «Это сюда чуть вправо, а давай здесь бочечку уберем, а давай вернем». У меня закончились силы в какой-то момент, и я говорю: «Ладно, ребят – если что, я пошел спать, вы тут залипайте». Поспал часа три, проснулся, они говорят: «Как тут сохранять?». За это время они более или менее собрали форму, но главный их рывок был – вот эта пауза на первой доле и вот это «ы-ы». Квинтэссенция трех часов. Но это крутая штука, однозначно – она полтрека, в общем-то, делает.
Почему вы в итоге разошлись с Ваней?
Долгая работа и поиски звука на «Randorn» меня утомили, мы делали его почти два года. Я понял, что если я еще нырну сейчас в репетиции, в тур, для меня это будет очень жестко как для творческого человека, который привык писать много разной музыки. Да, песни классные; да, все круто. Но я честно скажу, я этот альбом смог по достоинству оценить через два года только – потому что я только тогда окончательно отошел от процесса его записи. Вы представьте, сколько раз я каждую песню слышал – в 50 вариантах? А Ваня еще хотел экспериментировать с разными ребятами по сведению. В итоге получилось, что чуть ли не каждый трек альбома сводил свой звукорежиссер. И все равно я был вынужден присутствовать на каждой из этих сессий – хотя бы на финальных каких-то стадиях, чтобы сохранить определенный концепт.
Плюс Ваня решил расширить состав музыкантов – а чем больше музыкантов, тем меньше импровизации. А для меня импровизация – это был тот глоток воздуха, ради которого хотелось выходить на сцену. Но это уже второстепенное; первостепенно было все-таки то, что я устал от этого музыкального материала. Паха и Лимонадный Джо периодически брали тайм-ауты в участии в записи – а я каждый день с этим всем возился.
Мне кажется, что после вашего ухода Дорн стал делать куда менее популярную по вектору музыку.
На самом деле у нас были полярно разные всегда с Ваней взгляды на музыку. Знаете, когда человек хочет конкретно что-то получить и получает, у него выделяется гормон дофамин, который дает удовлетворенность. А когда он идет, условно говоря, за кроссовками, а покупает себе охуенную шляпу, он приобретает счастье – потому что это внезапная какая-то штука. Понимаете? Мы когда собирались делать материал, каждый шел на студию с мыслью сделать две разные песни. На выходе мы получали третью – и вот она была самая классная и заряженная.
Вы теперь из Киева перебрались в Москву.
Да. Артисты хотели, чтобы я делал то же самое, что я делал для Вани, и ждали от этих песен, что они взорвут. Тот же Джиган хотел, чтобы я сделал второго «Стыцамэна». Камон, это Джиган! Ему нужно, очевидно, нечто другое. Вообще вопрос: зачем делать второго Дорна, Элджея, Джа Халиба? Это проблема нишевости – в России отсутствует нишевость. Знаете, какой подход у большинства музыкантов сейчас? «Вася, нефть пошла – тащи насос!» Собственно, это не только с кальян-рэпом в 2019-м случилось, так в 2017-м было и с джи-хаусом, который после «Грибов» пошел и был зацементирован «Розовым вином». А вот до этого все приходили ко мне делать фанк. Причем шли эстрадные певицы, которые пели прям шляпу шляпную. И говорили: «Рома, мы хотим делать фанк». «А ты умеешь петь фанк?» – «Ну конечно! А чего его там петь?» – «А ты послушай Джеймса Брауна – какую-нибудь песню, кроме “I Feel Good”, – и потом скажи, какую из этих песен ты можешь перепеть». – «Ой, я не знаю». Ну вот и ладно!
Вы же в последние годы еще и свои песни выпускать стали.
Я на самом деле сольные треки и в процессе нашего сотрудничества с Ваней выпускал. Но их немного было. Когда переехал в Москву, начал более серьезно к этому относиться. Но я не ставлю какой-то цели уехать в какой-то большой тур – или что-то такое. Я последние два года даже клипы не снимаю – я лучше эти силы на три новые песни потрачу.
Я не строю каких-то далеко идущих планов. Для меня органично то, что происходит сейчас. Вот вышла наша совместная EP с Ваней [ «Три хороших песни»]. Была пауза в пять лет, которая дала нам возможности каждому набрать в рюкзак камней, – сейчас мы можем их разбрасывать. У него камешки, условно, фиолетовые, у меня – зеленые. Мы можем выложить из этого красивую фреску. А когда у него были зеленые и у меня – зеленые, было просто бледное полотно, однотонное.
2012
Биография Полины Гагариной – хождения по мукам российской поп-индустрии; впрочем, со счастливым концом. Девушка из музыкальной семьи, она провела детство в Греции, где ее мама танцевала в эстрадном балете, потом училась в Москве в музыкальном училище, потом в 15 лет пришла на «Фабрику звезд», где руководил Максим Фадеев, – и выиграла. Казалось бы, простор открыт, но дальше у Гагариной долго не ладилось. От Фадеева она ушла к Крутому, выпускала песни и альбомы, опять выигрывала в «Фабрике» (уже новой, сталкивавшей артистов из России и Украины), однако прорыва так и не происходило. Все изменилось, когда ей начал писать песни еще один продюсер-тяжеловес – Константин Меладзе: несколько лет сотрудничества с ним сделали из Гагариной звезду первой величины; второе место на «Евровидении», которое и в 2010-е продолжало оставаться важным эстрадным фетишем, закрепило этот статус.
Гагарина – певица почти советского формата: профессионал и трудяга, которая всю дорогу больше занимается музыкой, чем маркетингом (чистотой репутации неизбежно пользуется государство – Гагарина была доверенным лицом Путина и Собянина, а потом вошла в президентский Совет по культуре). «Спектакль окончен» – первый шаг к долгожданному триумфу. По мелодии и по звуку это типичная песня позднего Меладзе, какую могла бы спеть Вера Брежнева. Но Брежнева поет о том, как любовь живет, а у Гагариной – амплуа более драматическое: она поет о том, как любовь умирает.
Полина Гагарина
певица
На чем вы росли музыкально? Вы же в детстве не в России жили.
Большую часть своего детства я жила в Греции – соответственно, я росла только на зарубежной музыке. Греческая поп-сцена по-хорошему смешная: в каждой песне поется только о любви, причем каждая называется «Я тебя люблю», «Я тебя люблю сильно», «Я любил тебя вчера, а сегодня, я думаю, я люблю тебя»… Сейчас я под эти песни ностальгирую, они у меня умилительные абсолютно чувства вызывают. А что такое русская поп-музыка, я вообще не понимала. Я даже песни из детских советских мультфильмов только сейчас выучила – когда дети появились.
Тяга к музыке пришла от моего прадеда, который играл все время на пианино разные классические произведения, – особенно мне полюбился Шопен. А петь начала благодаря Уитни Хьюстон, которую я увидела бегущей из облаков с песней «Run To You». Я слушала Хьюстон, Селин Дион; пыталась их копировать, перенимать какую-то манеру… Вернулась в Россию в 1996-м – и даже тогда не особо следила за русской поп-музыкой: не понимала, что такое хит, что такое тренд. Я училась в эстрадно-джазовом училище на Ордынке – там все убивались по Стиви Уандеру, по джазу; импровизировали бесконечно.
То есть «Гости из будущего», например…
«Гости из будущего» – это супер. Мне страшно нравилась песня «Игры» – суперстильная, с охренительным клипом. Ева – моя очень крутая и ближайшая подруга, с которой мы можем чудесно посидеть и поболтать.
А «Руки вверх!»?
Боюсь, что нет. Хотя «Крошка моя», конечно, не прошла мимо меня – это был просто какой-то переворот.
Как же вы попали на вторую «Фабрику звезд», если вас это все не особо интересовало?
Пришла по блату.
Правда?
Честно. Я пришла по блату. Позвонили моему педагогу по вокалу Наталье Зиновьевне Андриановой и сказали: «Нужны талантливые поющие девочки, есть у тебя?» Она говорит: «Есть». Сказала: «Гагарина, иди». Я сказала: «Я не пойду – это то же самое, что и «За стеклом». Я маленькая, не хочу туда».
А вы не смотрели первый сезон «Фабрики»? Там вроде уже было видно, что это не совсем «За стеклом».
Нет, не смотрела – в том-то и дело, что я полностью была погружена в музыкальный процесс. Когда меня позвали, у меня только начался второй курс. Я знала, конечно, что есть девочки, мальчики, что они там поют. Но для меня это все равно было «За стеклом». На меня это такое впечатление произвело, потому что мама переключала канал и говорила, что такое смотреть нельзя, это катастрофа. Схожесть форматов меня сильно напугала – но Наталья Зиновьевна меня уговорила.
Я гуляла с друзьями, мне было не до того. Влетела на кастинг со словами: «Можно я первая спою и уйду? Я опаздываю». Они очень удивились, потому что остальные претенденты сидели зеленого цвета и нервничали. Я реально спела первая и убежала. И за мной бежала администратор и говорила: «Телефон хоть оставь, девочка». Я оставила домашний телефон – и вот, что называется, судьба. Закрывала дверь, выходя на пару в училище, и услышала, как он звонит, разрывается. Думаю – ну ладно, вдруг мама звонит с работы.
У вас не было мобильного еще?