Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 118)
Константин пишет песни конкретно под исполнителя. Он садится, например, думает о Валере [Меладзе] и пишет песню для него. И эту песню он конкретно писал мне. Так получилось, что я тогда только-только родила, мне было очень сложно пару месяцев после родов. Ну, человеку активному всегда сложно сидеть дома – тот же карантин [2020 года] это показал. Я тогда отпросилась у всей семьи и поехала в Америку на две недели, потому что уже не кормила. Вернулась, и Константин мне говорит: «А я как раз для тебя песню написал – ты вроде сказала, что уже готова». Я говорю: «У меня всегда готовность номер один». Он поставил мне эту песню, и я все сразу поняла. Я невероятно благодарна тому, что «Любовь спасет мир» случилась в моей жизни: у каждого артиста должна быть одна такая песня-локомотив.
Мы только начали ее репетировать с музыкантами – а она уже начала мощно ротироваться по радио. Самым показательным, наверное, был момент, когда на Tophit.ru мы ноздря в ноздрю шли с песней «Alejandro» Леди Гаги – и в итоге стали первыми. Это была та песня, в которую я сразу поверила: бывают песни, которые я слышу и они мне нравятся, но их потенциал мне до конца неясен.
Не все мои песни написал Константин – я выбираю себе репертуар. Слушаю демки – их либо присылают на электронную почту, либо передают знакомые знакомых, либо есть друзья-авторы, которые пишут и тоже присылают мне. Я прослушиваю 90 % того, что мне присылают, – минимум десять треков в день. И чувствую, где просто интересная песня, где что-то, что можно посоветовать другим артистам. А когда понимаю, что зацепило, то переслушиваю и прошу послушать Константина. И он говорит, например: «Ну нет, прикольная песня – но вообще не твое». Или: «Слушай, да. Да, это прям вот твое». Хотя были и песни, в которых Костя меня не чувствовал, а я прямо понимала, что мне хочется это спеть. А бывало и наоборот: Костя меня чувствовал в песне, а я соединялась с ней уже в процессе работы. Также некоторые песни мы переделывали под меня: либо музыку, либо текст – поэтому в некоторых треках я соавтор.
Фильм «Елки» в каком-то смысле воспользовался песней «Любовь спасет мир» – она уже тогда была хитом. Я вообще не люблю камео в кино, когда Вера Брежнева играет Веру Брежневу. Потому что образ Веры Брежневой, который видят люди и хотят показать в фильме, не имеет ничего общего с тем образом, который я сама для себя чувствую и вижу. Девочка-припевочка, которая там сидит и чуть-чуть глазками моргает, – это не совсем я. Я серьезный, последовательный, очень прагматичный человек. У меня должно все подчиняться логике – мне даже в творчестве иногда это мешает, но помогает в каких-то организаторских моментах.
В общем, когда меня пригласили в «Елки» и предложили сыграть камео, еще и со своей песней, я, естественно, сразу сказала: «Я не хочу, мне это не нужно, это вообще не мое». Но меня уговорили прочитать сценарий. Плюс к тому это был Тимур Бекмамбетов – человек, зарекомендовавший себя в кино. То есть я понимала, что гарантия качества есть. В общем, в итоге они нас додавили. Нам удалось найти компромисс – и из совсем легкомысленной героини, которую изначально рисовали в сценарии, мы пришли к той героине, которая в итоге получилась.
Снимали фильм в июле [2010 года], когда была тотальная жара – с дымом [от лесных пожаров] и так далее. Я сидела в шубе в павильоне, в машине – с искусственным снегом и с выключенным кондиционером. Сидела и думала: «Елки-палки, куда я попала? Какие “Елки”?! Зачем?». Но в итоге я увидела, как моя история вписывается в общую картину, – и поняла, что и я, и моя песня там на своем месте.
Меня иногда удивляет, как люди смотрят на меня со стороны. Им непривычно иногда видеть у меня, например, грустные глаза или фото, где я не улыбаюсь. В инстаграме могут написать: «Почему ты не улыбаешься? Что-то случилось?» Но я не улыбаюсь 24 на 7. Я много работаю и экономлю энергию, поэтому для меня каждый раз надевать маски и потом снимать – это дополнительная ее трата. Так что я решила от всего этого отойти: просто быть собой. Мне так легче, проще – и это, в свою очередь, сразу же нашло отклик в людях. И на самом деле песни, которые пишет Константин, все равно являются моим музыкальным портретом. Он шьет мой музыкальный костюм – и благодаря ему людям легче понять меня настоящую.
Второе постсоветское поколение зашло с козырей. Отец Нюши Владимир Шурочкин когда-то имел отношение к «Ласковому маю», и его дочь Нюша, выступавшая на сцене с 11 лет, была его как бы продюсерским проектом – но не в диктаторском духе 1990-х (хотя бы потому, что писала песни сама). Пройдя через традиционные для эпохи горнила телешоу (на «Фабрику звезд» девушку в какой-то момент не взяли по возрастному цензу, после чего она в 17 лет выиграла в похожей передаче на другом канале «СТС зажигает суперзвезду»), Нюша как отдельная единица предъявила доказательства своей самостоятельности сразу: «Больно» обогащал мейнстримовый R’n’B ломаным битом и точными паузами; «Выбирать чудо» ставил тогдашний британский электронный звук на службу оптимистическому молодежному шлягеру. Встроившись в привычный поп-истеблишмент, певица продолжила прививать ему актуальный звук – революции Нюша, конечно, не совершила, но общему облагораживанию молодой эстрады способствовала.
Владимир Шурочкин
продюсер, отец певицы
Нюша в 11 лет вышла на профессиональную сцену с группой «Гризли». Она гастролировала, в Германию ездила. Те, кто считают, что у Нюши был быстрый взлет, ошибаются: она вкалывала, и в 17 лет у нее уже был опыт серьезной артистки. Многие мои коллеги в начале пути говорили мне: «Вов, это плохо, что ты отец, потому что ты смотришь на нее по-отцовски, и это может мешать». Я в себе вырабатывал абстрагированный взгляд и, наверное, к ней относился критичнее всех. Но потом я понял, что в этой девочке есть целый набор уникальных качеств: ее бог наделил талантами, и похоронить их или направить в другую сторону – это грех. В конце концов, как ребенок себя проявляет, это его право. Я ее специально никуда не двигал – ей всегда это нравилось: она с детства пела в тюбик [зубной пасты], как в микрофон.
Я хотел отдать Нюшу в музыкальное училище. Мы пришли, и какая-то женщина устроила ей прослушивание, а затем сказала, что все, что мне казалось достоинствами, – все эти нюансы, манерки, изюминки – нужно исправить. Сейчас школа поменялась – педагоги стараются вытащить индивидуальность, – а тогда пытались стандартизировать. Они выпускали профессиональных певцов, у которых отсутствовало лицо. Когда я ту женщину выслушал, сказал Нюше: «Дочка, пойдем отсюда – нам тут делать нечего». Хотя потом занимались с педагогами, конечно, – просто с другим подходом. Певцу нужна определенная база: знание, как пользоваться дыханием, и так далее. А манера, мелизматика и все, что поверх, – это его личное дело, нужно оставить это артисту. Мы видим огромное количество девочек, которые поют профессионально, но таких можно найти в любом караоке. И они все одинаковые, без изюминок.
«Ласковый май» и Нюша – это две моих разных жизни. В «Ласковом мае» я был случайным человеком, как будто с другой планеты. «Ласковый май» – это ребята, которые к музыке не имеют по большому счету никакого отношения. Сережа Кузнецов, который писал песни, работал киномехаником в детском доме – и он был самым музыкальным из них. Шатунов – реально талантливый парень. Он в подростковом возрасте играл на гитаре – пусть блатные песни, но он пел их чисто, в нем была эта народная жилка. А все остальные – это просто ребята из детдома, которых взяли и поставили на сцену, потому что надо было эту историю добить другими сиротами.
Меня пригласили в качестве автора, когда [продюсер «Ласкового мая» Андрей] Разин расстался с Кузнецовым со скандалом. Я был противником такой музыки – я играл арт-рок, – но попытался приблизиться к этому. У меня, естественно, не получилось сделать, как у Кузнецова. То есть мое творчество оценили – но это был не тот «Ласковый май», что раньше. Я в чем-то пытался подделаться, голос делал буратинистым – но гармонии и прочие музыкальные штуки для того времени были очень крутыми. Поэтому я из другой оперы.
После «Ласкового мая» я многое переосмыслил: перестал быть музыкантом-максималистом, который делил музыку на крутую и фуфло. Я пришел к тому, что любая музыка может быть достойной, если в ней есть зерно. Надо научиться открываться шире, чтобы воспринимать разную музыку. Чем шире человек открывает сознание, тем больше он дает себе возможностей кайфануть. Когда нравится одно, а все остальное раздражает, – это противоестественно. Человек изначально, по божьей задумке, должен принимать весь мир как благо, и ему должно быть во всем хорошо.
На первом этапе я хотел Нюшу отдать другим продюсерам, потому что у меня не было подобного опыта. Но пообщавшись с людьми, которым я хотел ее отдать, я понял, что они бы ее исковеркали. С тем же Фадеевым мы общались – он человек жесткий, у него свой взгляд. Со Славой Семендуевым, который бывший муж [певицы] Жасмин, вели переговоры. Когда я слышал его рассуждения о том, что он хочет из Нюши сделать, я ужасался. То же самое с Олегом Некрасовым – продюсером «Непары» и «Градусов». На определенном этапе мы с [моей женой] Оксаной поняли, что нам придется самим пытаться это делать. Ну и как-то вот мы с божьей помощью – тык-тык-тык… Было непросто, конечно. Мы же в индустрии на тот момент не были своими – потому что я до этого занимался совершенно другими вещами, другим бизнесом. Было тяжело и финансово: чтобы начать, мы продали квартиру.