Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 109)

Я эту мелодию написал после победы Русланы на «Евровидении» 2004 года. Это была настолько неожиданная победа наших! Наверное, для России это как Алсу со вторым местом в 2000-м. Я смотрел трансляцию еще на старой квартире с маленьким телевизором. И тут – победа! Я прямо на эйфории придумал этот мотив. Чтобы не забыть, написал «рыбный» текст: «Зибен-зибен, ай-лю-лю», – ну просто как считалочку. Прибежал на студию ее показывать – и никого абсолютно она не обрадовала. «Странные люди», – подумал я. Мне сразу казалось, что это будет европейский хит. Почему я вообще словосочетание придумал «Lasha Tumbai»? Оно похоже было на слово «бошетунмай» из песни Цоя.

Пока я эту песню доделывал, начались отборочные «Евровидения», и мы хотели в нем участвовать. Дело в том, что когда ты создаешь песню для нашей аудитории – это одна история. Наши привыкли: куплет, припев, проигрыш. «Lasha Tumbai» я сделал маршевой – чтобы во время выступления за границей (и на «Евровидении» в том числе) от волнения не забыть текст. Меня ночью разбуди – я в тональность попаду сразу. В песне «Lasha Tumbai» три модуляции,[128] и мне было важно, чтобы был легкий текст. «Евровидение» – это ведь конкурс, где надо хорошо петь вживую.

Я прилетел в Хельсинки и не понимал, что такое «Евровидение». Нас повели на закрытую вечеринку. Я сказал: «Идем в костюмах». И как только мы зашли в пресс-центр, все начали к нам бежать, бросив других участников конкурса. И мне так было легко! Мы стали любимчиками всей публики. Фанаты «Евровидения» делали из фольги звезды-короны, повторяли движения. По такому же принципу пошли сейчас Little Big [которые должны были ехать на «Евровидение» от России в 2020 году]: у них этот пухлячок-танцор, по сути, как мама у Сердючки. И есть танцевальное движение, которое легко повторить. Есть слова «Uno, uno» – и так далее; принцип тот же самый, что и у нас. Это зашло, это улыбает, в этом есть прикол. Не ожидаешь, что такие будут участники от России, да? Все привыкли к какому-то более стандартному, классическому участнику.

Мы вернулись со вторым местом, но оно практически было первым. Все «Евровидение» тогда пело эти слова – «Lasha Tumbai» и «Ein, zwei, drei», – как на футбольном матче. Это был не успех, а триумф – но против меня началась кампания в России из-за зависти. Первый канал говорил, что наше второе место должно принадлежать группе «Серебро» [которая заняла третье место с песней «Song № 1»]. Ну типа… «Серебру» – «серебряное» место. А тогда не был так развит интернет. Если бы был – меня бы все услышали; а так просто блокировали, не давали ничего сказать. А если я давал какие-то комментарии – то монтировали это так, будто я оправдываюсь. Накрутили против меня такого! Я не ожидал. Думал: «Вот это я поехал, повеселился» (смеется). До сих пор не могу отдышаться, когда слышу эту музыку в заставке «Евровидения» – спина холодеет, сильный был стресс. Как раз мне 33 года было, такое испытание.

Можно выиграть «Евровидение» – и быть никем. Я занял второе место, и нас приглашают каждый год на какие-то мероприятия – за деньги. А победительница, которая была в 2007 году, Мария Шерифович, вот где она? Никто не знает, никто не слышит, никто ее никогда не приглашает. А нам «Евровидение» поменяло жизнь. Это был полезный опыт для меня: я начал понимать, что такое качество, как надо к этому подходить. В плане всего – внешнего вида, звучания живьем. Мы отказались от фонограмм, набрали музыкантов.

Пик популярности у меня случился в 2000-е. Когда вышла песня «Гоп-гоп-гоп» на украинском языке, она взяла эту вашу премию «Золотой граммофон» в 2002 году. Вместе с «Все будет хорошо» эти песни стали музыкальным сопровождением любого праздника. В тот момент у нас только появились корпоративы, и мы играли по три – четыре корпоратива в день. Под фонограмму, без живого музыкального состава – просто стране хотелось веселья. У людей не было ощущения, что Сердючка – это мужик переодетый: они понимали и понимают, что это персонаж. Все хотят смеяться и веселиться, все хотят. Мы настолько были популярны, что это раздражало многих крупных артистов. Нам за участие в программах тогда платили деньги – тогда, когда все шли на поклон, Первый канал нам платил деньги. В то время наши разговорные номера собирали два [подряд] концерта в «Лужниках» – и я не мог своих друзей провести туда. Как тогда – мы столько, наверное, больше не зарабатывали.

Почему образ Сердючки работает так много лет? Потому что это не украдено и не заимствовано. Сердючка начинала с театральных миниатюр – песен никаких и в помине не было. Верка Сердючка была проводницей – и этот разговорный номер стал популярен в Украине, потом уже в России. Так появилось «СВ-шоу» на «ТВ-6» – был такой популярный канал в России. Мы вписались туда и начали гастролировать. Но для того чтобы реально быть звездой, надо петь, понимаете? Причем люди долго не понимали эти песни. Что за черти что? Зачем? Только разговорные номера воспринимали. И мы попробовали тогда в истории Верки сделать развитие: она сначала была проводница, потом у нее появилось свое шоу, потом она стала певицей, артисткой-звездой, а потом – «Евровидение». То есть какой-то сюжет.

На Западе Сердючку воспринимают как драг-квин, но они просто не знают ее историю. Если бы она была драг-квин, то не имела бы такой популярности. Сердючка – это все-таки персонаж, не клубная история. Это не Кончита Вурст,[129] это не Ру Пол,[130] это не Заза Наполи[131]. Абсолютно другая стилистика. Сердючка – это масс-эстетика, смешной персонаж. Мы же не играем женщину, мы играем персонажа; сейчас мы играем в звезду. Вот мама и Сердючка – это кто? Это Пятачок и Винни Пух: одна придумывает какую-то херню, а другая за ней ходит постоянно (смеется). И наши люди начинают в этом видеть что-то свое. Помню, был концерт на «Атласе» [киевском фестивале Atlas Weekend], пришла куча детей, которые родились примерно в 1996 году. И я подумал: «Боже, они все поют песни наизусть! Даже я уже некоторых слов не помню». Сердючка уже стала референсом для кого-то. Многие у нас в Украине об этом не любят говорить ужасно – но вот допустим, Потап и Настя. Потап мне говорит – и это правда: «Если бы не было Сердючки, не было бы “Потапа и Насти”. У тебя – “Все будет хорошо”, а у нас – “Будет все пучком”».

Вы видели [англо-американский] фильм «Шпион», где Джейсон Стейтем снимался? Я тогда спросил режиссера: «А чего вы нас взяли? На это место мог любой другой подойти». А он сказал, что мы ему как-то особенно понравились; смотрел на нас, как ребенок. Мы играли на вечеринках, приуроченных к фильму, и эти стейтемы и джуды лоу бросали корреспондентов и бежали фотографировать Верку Сердючку. Потому что это нечто необычное. Они понимают, что это не украдено с Леди Гаги, например. Если мы снимаем клип, то я всегда говорю съемочной команде: «Ребята, пожалуйста, нужно, чтобы видео не было украдено, не было позаимствовано». Лучше – снять хуже, но зато будет по-нашему.

Верка может существовать в любом жанре: это и диско, и просто поп-музыка, и какое-то там ретро, и, например, итало-диско. Но обязательно – быть в тренде. Сейчас мы работаем с ребятами из Швеции, сдружились. Они спросили: «Скажи, как и что Сердючка должна петь?». Я говорю: «То, что популярно в мире, то поет Сердючка». К примеру, Сердючка поет Билли Айлиш «bad guy», да? Или Сердючка поет песню Селены Гомес «Love You Like A Love Song». Или там какого-то Бибера, но именно хит – или, там, (напевает) «Дес-па-си-то». То есть любой хит, который существует в массовом понимании, – это музыка Верки Сердючки.

Часто про корпоративы говорят: «Вот, публика скучная – сидят, жрут». А я обожаю эти корпоративы. У нас никогда такого не было, чтобы кто-то сидел, жрал или выходил покурить. Все танцуют с нами, пьют шампанское, поют – есть атмосфера. Тем более бывают такие спайки интересные. Вот было какое-то варьете немецкое – играли мы и Rammstein. Rammstein вышли на нас из-за кулис смотреть. Я заметил и говорю гостям: «Видите, сейчас стоят за кулисами, смотрят, как работать надо» (смеется). А Тиль Линдеманн же [лидер группы] говорит по-русски. Но Rammstein на дне рождения – это, конечно, такое. Особого веселья нет.

Вот в Брюсселе мы работали – одни миллионеры сидели. И тут же следующее предложение появляется. Это такая цыганская почта, они нас приглашают с одной вечеринки на другую: «У наших детей то обрезание, то отрезание». И самое важное, что они все говорят: «У нас Сердючка настоящая». Потому что существует же рынок двойников. Их полно – Сердючка и два танцора, к примеру. Все понимают, что это не Сердючка, но двойник дешевле. И когда зрители видят разницу, то между собой они говорят: «А у нас Сердючка настоящая».

За стендапом современным я, конечно, слежу – смотрю и знаю этих ребят. Иногда смеюсь, но в целом это юмор такой, как на кухне для компании. Нет массового юмора. У Сердючки присутствовала игра, реакции, паузы… А новые стендаперы не очень хорошо играют – хотя, может быть, такова форма. Ведь идут на их большие выступления в первый раз из-за интереса – но придут ли они еще раз? Вопрос. Я бы делал такой минимальный составчик, просто «Сердючка о жизни». Определенная рубрика с воспоминаниями о Советском Союзе; возможно, какие-то музыкальные эффекты, какая-то игра и минимальная работа со светом. Это не просто «вышел и поговорил». Но все-таки новые ребята в стендапе берут молодостью: на них идут девочки – им нравятся парни, с которыми не скучно.