Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 102)
Я бы не стал так резко высказываться. Просто музыка прошла через колоссальный кризис, и альбомы сейчас никого не интересуют. Если хочешь жирно выстрелить – запиши крутой трек. Этим можно гораздо большего добиться. Америка, житье-бытье там просто помогают расширить кругозор. Можно назвать это курсами повышения квалификации. Сейчас через интернет можно купить любую примочку и с ее помощью добиться мирового качества звука – но музыку все-таки делают мозги.
Мозги музыканта или грамотного продюсера?
Сейчас происходят какие-то новые процессы: исполнитель становится второстепенной фигурой. Вот, например, раньше певец звал модного диджея, чтобы записать хит, – а теперь Дэвид Гетта приглашает артистов, которые ему нужны, и использует их как музыкальные инструменты. Певцы – ведомые, а диджеи – ведущие. Даже голос в электронной музыке становится не аналоговым, а цифровым.
А у вас в этом электронном мире есть будущее?
Главное – быть в курсе. Ну вот, например, раньше звук дрели казался отвратительным – а теперь вполне может превратиться в музыку, которая качает. Большие имена все равно никуда не денутся. Важно актуально звучать: мы вот, например, ввели электронный бас. Я слушаю тот же минимал, изучаю тенденции, все это плавно вставляю.[122]
А ваш продюсер, Яна Рудковская, вмешивается в ваше творчество?
Вы знаете, я человек, который не позволит даже очень близким друзьям влиять на мое мнение. Это важно для того, чтобы жить полной жизнью. Можно взять и вместо костюма 48-го размера натянуть на себя костюм 46-го. Нормально в принципе, только через какое-то время начинаешь ощущать себя неполноценным. Поэтому с Яной у нас есть такой мысленный консилиум.
То есть вы про музыку, а Яна про бизнес?
Я не люблю говорить о деньгах, когда дело касается музыки. Это мое кредо с самого начала. У меня даже был такой случай – хорошие, интересные и даже в какой-то степени известные люди, пишущие музыку, передали мне диск с песнями. И на нем было написано: «Песни на продажу». Я этот диск, не открывая, выбросил в помойку. И когда такие разговоры все-таки вести приходится, я прибегаю к помощи Яны, так как артист сам себя продавать не может. Поэтому в нашем с Яной сотрудничестве она своим здравым профессиональным умом ведет эту часть бизнеса. А что касается музыки – этот аспект контролирую полностью я.
Давайте все-таки чуть-чуть вернемся назад. Вы помните, как появилась песня «Невозможное возможно»?
Это был 2006 год, я собирался на всем уже хорошо известный и даже изрядно поднадоевший конкурс – «Евровидение». Я готовил песню, которая тогда мне приглянулась, – «Never Let You Go».[123] И тогда же мне принесли «Невозможное возможно». Я на нее внимания не обратил: мне показалось, что она какая-то слишком простая… Ну такая – совсем наивная. Хотя по степени наивности она мне тогда вполне соответствовала. Я не хотел ее записывать категорически, но Яна очень долго уговаривала и в последний момент сказала: «Ну ради меня». И я сдался.
Композитору [Александру Луневу] очень не нравился текст: именно вот это сочетание – «невозможное возможно». Он говорил: «Нвзмжн взмжн… Что это вообще такое?» Я отвечал: «А по-моему, прикольно». Ну не казалось мне, что там слишком много «Ж». А дальше мы сидели с режиссером Гошей Тоидзе в кафе и придумывали, как передать состояние беззаботного и счастливого человека. Потому что даже если человек с ног до головы концептуальный, какие-то эмоции он понимает однозначно. И мы решили, что в клипе я должен ходить по городу…
С блаженной улыбкой.
Скорее безмозглой, я бы сказал. Вот я и ходил.
А как Яна появилась в клипе?
Послушайте, мы все так любим сниматься в роликах (смеется). Это же так интересно.
Еще одно проявление продюсерской воли?
Хочу вас поправить. Яна не продюсер, она – компаньон. Когда мы начали работать, я оказался в очень дурацкой ситуации: не очень разбираясь во всяких продюсерских тонкостях, я попал в центр очень странного скандала.
Вы имеете в виду смерть вашего первого продюсера Юрия Айзеншписа и вопрос об авторских правах?
Мне звонили многие продюсеры, но я на тот момент уже общался с Яной. Она и ее семья очень настойчиво предлагали работать с ними.
Семья – это Виктор Батурин[124]?
Да. У них было три тезиса: не подписывать документов никаких совместных, сделать концерт в память о Юрии Шмильевиче и последнее – это то, что она не будет называться моим продюсером. Наверное, после Айзеншписа сразу называться продюсером было бы нечестно; я не хочу в такие дебри залезать. Одним словом, мы ударили по рукам. И я был удивлен, с каким рвением Яна взялась мне помогать, потому что эта компания [принадлежавшая вдове Айзеншписа Елене Ковригиной, которая заявляла права на бренд «Дима Билан»] начала рассылать всем письма с просьбой, чтобы меня сняли с ротаций. Мы ходили всюду – убеждали, что мы продолжаем работать. Прибегали к помощи адвокатов, которых я себе в тот момент позволить не мог. Через какое-то время я сказал: «Яна, ты можешь это сделать. Давай ты будешь продюсером». А теперь мы перешли в новую фазу: мы компаньоны.
На английском вы поете регулярно. Но в Америку, кажется, передумали перебираться.
Послушайте: и Америка, и Европа уже едут сюда. Сейчас мы живем в ситуации – гора идет к Магомету. Магомет слишком долго ездил в горы, теперь пришло их время. Зачем мне туда уезжать? Я уже со столькими людьми познакомился, со столькими попел. Вот недавно Эрика Баду приезжала в Барвиху: я вышел на сцену, мы с ней спели – я был у нее на бэк-вокале.
А может такое случиться, что через десять лет вы поменяетесь местами, и Эрика Баду будет на подпевках у вас?
Я предпочитаю не заниматься такими глупостями и не говорить о том, что будет завтра. Это очень наивно. А я уже вроде не в 2006 году.
Яна Рудковская
продюсерка
Я в песню «Невозможное возможно» очень верила, и когда Дима мне сказал: «Я не буду петь этот попсовый боевичок», – я попросила: «Просто для меня ее запиши». Он ответил: «Хорошо, пусть она будет в альбоме, но петь я ее не буду». И только когда во время концерта он увидел, что именно эта песня вызывает самую бурную реакцию, Дима начал к ней присматриваться. Есть даже запись, как на стадионе толпа в 20 000 человек вызывает Диму, скандируя «невозможное возможно». Успех этой песни, безусловно, в слогане – и если бы мы его запатентовали, компания Adidas у нас бы его не украла для своей рекламной кампании.
Изначально я не была Диминым продюсером, я ему просто помогала. Продюсером меня потом назвал сам Дима, когда увидел, каких результатов мы добиваемся вместе. До этого я занималась модой, салонным бизнесом – и к продюсерскому делу отношения не имела. После смерти Юрия Шмильевича Дима пришел ко мне и сказал, что бывшая жена Айзеншписа утверждает, что Дима должен работать именно с ней. Он этого совершенно не хотел, потому что понимал: это путь в никуда, он превратится во второсортного артиста. И я решила ему помочь. У меня не было никакого продюсерского опыта – был нюх. Я чувствовала тенденции; чувствовала, что именно нужно делать.
В начале проблем было невероятное количество. Мы судились сначала с Ковригиной. Затем с [моим бывшим мужем Виктором] Батуриным, все выигрывали. Пришлось поменять Диме имя – по паспорту он стал Дима Николаевич Билан. И нашим врагам в итоге пришлось успокоиться.
Участие в «Евровидении» – это целая наука, которую нужно было изучить. Вторая песня, с которой Дима ездил на конкурс, «Believe», появилась почти случайно. У нас была композиция «Porque aun te amo», которую нам написал латиноамериканский композитор Руди Перес, – и он не знал, что по условиям конкурса песня не может быть обнародована. А после того как мы ее представили на пресс-конференции, музыкальные эксперты выяснили, что один аргентинский певец [Лусиано Перейра] ее уже исполнял. Это было нарушением правил. Дима как раз летел в Америку – и газеты наши пестрили заголовками: «Билан подставил Россию». Я ему сказала по телефону: «У тебя есть одна ночь, чтобы написать песню, записать ее и прислать мне демо». И они с Джимом Бинзом из команды Тимбаленда за ночь написали «Believe». Эта песня появилась на фоне судов, скандалов, моих разборок с Батуриным, который мешал нам повсюду. И так как я знала, что Диме очень тяжело, я собрала команду, где был потрясающий скрипач Эдвин Мартон, был артист Дима Билан и был великий спортсмен Евгений Плющенко. Я не сомневалась, что мы победим: у нас была мощная песня, уникальный номер и команда.
Других женщин в продюсерской среде я что-то не вижу. Могу сказать, что это очень тяжело. Это совершенно не женское дело: нужно иметь такую продюсерскую чуйку, такую акулью хватку… В Америке все друг за друга радуются – а в России, если кто-то ошибается, сразу затопчут и выкинут из первого эшелона звезд. Очень сложно при этом оставаться приличным человеком. Конечно, я понимаю, насколько я, Дима и мой супруг Евгений Плющенко раздражаем своих конкурентов. Но, друзья мои, если не будет нас, ваша жизнь будет неинтересной. Вам не с кем будет конкурировать и не на кого будет равняться.
Поклонники The Fugees, Cypress Hill и прочих американских групп, мешавших хип-хоповый грув с мелодиями и гитарами, украинцы «Бумбокс» занялись примерно тем же на родном материале – акустическая лирика и задушевный голос Андрея Хлывнюка в их песнях окружали скрэтчи и сэмплы; речитативную эквилибристику оттеняли чувствительные припевы (в скобках отметим, что помимо заграничных образцов здесь очевидно чувствовалось влияние земляков из 5’Nizza). В покорившей российские радиоэфиры «Вахтерам» сентиментальности было особенно много – впрочем, песня в любом случае звучала живее большинства местного R’n’B, который тогда пытались поставить на поток. В тексте Хлывнюк виртуозно собирал из деталей и экивоков картину одновременно неизбежного и нежеланного разрыва, помещая ее в непривычный для русскоязычной поп-музыки бытовой антураж: хрущевка, посуда, обои – вся эта мелкопоместная жизнь редко когда проникала в шлягеры. При этом в общем репертуаре «Бумбокса» «Вахтерам» пусть не исключение, но и точно не правило: группа всю дорогу сохраняла четко украинскую идентичность – и благодаря их песням в больших российских залах тысячи людей много лет пели по-украински. После 2014 года все это прекратилось – в Россию «Бумбокс» больше не ездит, а комментарий, который автор песни Андрей Хлывнюк дал для этой книги, невозможно опубликовать из-за особенностей российского законодательства.