Александр Глушко – Кинбурн (страница 52)

Чигрин, упершись веслом в ближайший камень, верхушка которого еле виднелась над водой, и сдерживая таким образом лодку, наблюдал за их работой. Продолбив наконец глубокую выемку, подрывники вставили туда жестяную трубку с порохом, приладили вверху фитиль и подняли над головами шест, подавая тем самым знак другим.

— А тебя как сюда занесло? — удивленно взглянул на Чигрина скуластый, с жесткой щетиной на обветренном лице подрывник, вынимая из-за пазухи трут и огниво.

Андрей понял, что они его заметили только теперь, когда разогнули спины, хотя он давно уже покачивался на лодке рядом.

— Как занесло? — переспросил он. — Водой. Вон какая она быстрая. Если бы не пороги, до самого моря доплыл бы. Но придется, наверное, ждать, пока вы расколете их своими бомбами.

— Гляди, хлопче, чтобы самому ребра не раздробило, — не принял его шутливый тон скуластый.

Увидев поднятые вверх шесты возле других камней, быстро высек огонь и зажег фитиль. Его младший напарник мгновенно выдернул из узкой расщелины в пороге крючки-якоря и оттолкнул плотик.

— Удирай! Убьет! Там ведь порох! — испуганно закричали они в два голоса, отплывая.

Андрей без них понимал, что опасно задерживаться возле камня. Над фитилем тоненькой змейкой извивался синий дымок. Но ни в тот миг, ни позже, вспоминая все до мельчайших подробностей, он не смог бы объяснить, какая внутренняя сила толкнула его на риск. Вместо того чтобы направить лодку к берегу, в тихую гавань, Чигрин неожиданно для подрывников и даже для самого себя, резко оттолкнувшись, погнал ее вниз, через все лавы[91] и водовороты порога.

Как и тогда, когда впервые оказался на спине молодого, необъезженного жеребчика, не ощущал страха. Внутренне собравшись, напрягая зрение, повел лодку по крутым волнам потока с такой уверенностью, будто не раз уже проходил этот опасный, запутанный лабиринт. Даже взрывы, прозвучавшие где-то за спиной, не отвлекли его внимания. Удивил Чигрина лишь просмоленный байдак, который, раскачиваясь, тащился следом по шумящей быстрине между покрытыми пеной валунами порога. Увидел его, когда проскочил последнюю лаву и развернул лодку, чтобы не сносило.

На корме байдака сидел простоволосый приземистый человек, умело управлявший своей тупоносой лодкой в бурном потоке. Пройдя порог, подплыл к Чигрину, прижался бортом к борту. На широком, с грубоватыми чертами лице — нескрываемое удивление. «Кто? Откуда приплыл сюда, как отважился на такой риск?» — спрашивали его строгие, хотя и несколько растерянные глаза.

Некоторое время они молча рассматривали друг друга.

— А ты, лихо в угол, отчаянный парень, — сказал человек, сдерживая веслом байдак. — Кто же бросается вслепую в такой водоворот?

— Почему вслепую? Глаза имею... — ответил Чигрин.

— Глаза! — хмыкнул байдачник. — Здесь мало глаз, лихо в угол. Знаешь, сколько пучеглазых на Кодачке торчмя нырнули в воду! Хорошо, кто плавать умел, а иначе — ищи сердешных в каменных воронках.

Человеку этому было лет под сорок. В его коротком густом чубе то тут, то там виднелись серебристые ниточки седины. В открытом взгляде карих глаз прочитывалась мудрость бывалого человека.

— Я тебя раньше не встречал здесь, — продолжал он. — Неужели, лихо в угол, впервые выгреб на порог?

— А что там было выгребать, — улыбнулся Чигрин. — Только пустил лодку — само понесло.

— Видел, как крутануло на первой лаве, — кивнул байдачник. — Думал, каюк тебе, сломаешь шею. Кинулся следом, чтобы спасти, как вдруг за спиной взорвались жестянки с порохом. Я и забыл про них, лихо в угол! За тобой следил. Умело правишь лодкой, — похвалил Андрея и начал расспрашивать, каким образом оказался он здесь, возле Кодацкого порога.

Чигрин рассказал ему, что прибыл сюда от Кирилла Ивановича подрывать пороги для свободного прохода судов по Днепру и разыскивает полковника Фалиева.

— Михаила Леонтьевича? — переспросил мужчина, поворачивая байдак к правому берегу, на круче которого виднелись хаты и деревянная церковь с тремя куполами. — А его, лихо в угол, в Старом Кодаке нет. С неделю как выехал и многих людей забрал. Поговаривают, что Потемкин велел ему закладывать новый город. Где-то аж возле гирла Ингула. Не знаю, правда или нет. Да ты не печалься, — посмотрел на молчаливого Чигрина. — Благодари судьбу, что встретился здесь с Мусием Полтораком. Мы и без этих жестянок проводим суда с тобой. С порохом, лихо в угол, все равно ничего не получается. Только спины порогам царапает. Вот и все.

На берегу их ждал тот вихрастый парнишка, мы предостерегал Чигрина от взрывов.

— Сынок мой, Левко, — кивнул в его сторону Полторак. — Тоже приучаю его ходить через пороги. Он первым и заметил твою лодку.

— А я сначала не мог понять, чего он кричит, — сказал Андрей. — Догадался, когда увидел, как эти люди торопливо гонят свои плотики, удирают.

— Зряшное дело, — махнул рукой Мусий Иванович. — Мучаются на воде с весны и до поздней осени, по пятаку зарабатывают в день. А камни, лихо в угол, как торчали, так и торчат. Кто соображает — пройдет, а у кого нет ума — пускай лучше на волах ездит.

Жил Полторак в Каменке, но дома, как признался он Андрею, редко бывал. Занимался тем, что проводил купеческие суда, шедшие с товаром вниз, в Херсон, через пороги. Знал все безопасные проходы среди подводных валунов, умел, как никто, управлять судном на разбушевавшейся быстрине Днепра. Сам не из пугливых, Чигрин был в восторге от его самообладания и невозмутимости, когда вышел с ним вечером на байдаке спасать людей с дуба, наскочившего на камень среди порога.

Чтобы добраться до потерпевших, нужно было пройти сверху все водовороты, миновать камни, скрывавшиеся под водой. Но Мусий Иванович с такой уверенностью вел свою громоздкую лодку, будто они шли днем по вольному спокойному плесу. Когда сняли с разбитого суденышка четверых перепуганных людей, Андрей мысленно поблагодарил судьбу, которая свела его с Полтораком. Давно уже не приходилось испытывать ему чувства гордости и самоуважения.

Мусий Иванович тоже с любопытством присматривался к Чигрину, которому ничего не нужно было: говорить и показывать дважды — все схватывал на лету. За неделю изучил порог не хуже любого местного лоцмана. Порывался к Ненасытцу, хотел и с ним помериться силой. Однажды он сказал Полтораку об этом своем намерении.

— А что, лихо в угол, на той неделе и пойдем, — согласился Мусий Иванович. — Нужно же будет суда проводить, вот и пошепчемся с Дедом, чтобы не запутывал их в своей бороде.

Лоцман не бросал слов на ветер. Отправились, как только забрезжил рассвет. Семь верст до Сурского порога прошли без передышки. Левко был за рулевого, а у них аж вода вскипала под веслами.

Еще виднелись и шумели позади обе окутанные пеной лавы порога, а уже нарастал, усиливался новый клокот взбунтовавшейся воды. Мусий Иванович пересел к рулю.

— Слышишь, как плещется, лихо в угол, будто там стирают тряпье в корыте? — кинул Андрею, направляя байдак в неширокий проход между двумя островерхими камнями. — Погибельный порог. Лоханский. Ворчит, поплескивает водица в нем, а потом как крутанет, что и света белого не увидишь, лихо в угол... Падайте на дно, хлопцы! — прервал он свой рассказ. — Сейчас начнется.

Лодку дергало, подбрасывало. Андрей даже подумал, что они ударились о камень. Посмотрел вперед, и в глазах аж зарябило от черных, зеленоватых, крутобоких и еле заметных под водой валунов. Самый крупный из них ревел, угрожающе тряс мохнатой пенной бородой уже совсем близко от байдака. Рядом торчали, курчавились белыми кудельками другие. Андрей подобрался, напрягся, ожидая страшного, неотвратимого удара, но когда столкновение казалось уже неминуемым, байдак неожиданно развернулся почти поперек реки и понесло его взвихренным потоком вдоль высокой разбушевавшейся лавы.

Когда миновали и этот порог, Мусий Иванович снова передал руль сыну и посмотрел на Чигрина.

— Признайся, Андрей, — прищурил улыбающиеся глаза, — правда же думал, что здесь нам крышка?

— По правде сказать, думал, — не стал возражать Чигрин. — Как вам удалось развернуть лодку?

Полторак зачерпнул ладонью речной воды, брызнул в разгоряченное лицо, крякнул от удовольствия.

— А порог, Андрей, — повернулся он к парню, — все равно что конь норовистый. Силой его не укротишь. Слабину его знать надо, тогда и не полетишь торчком. А уж когда оседлал, не дергай. Пускай несет, только подправляй легонько. Он умается и будет как шелковый, лихо в угол.

— Коней объезжать мне приходилось, — сказал Чигрин.

— Значит, и здесь управишься, лихо в угол, — положил руку на его крутое плечо Мусий Иванович. — Запомни, перед этим здоровенным камнем есть еще один, под водой, невидимый. Вот он и сбивает течение. Надо только не прозевать и рулем помочь лодке. Понял? — Он утерся рукавом и взялся за весло. — Если уж на Лоханском пороге спотыкаться, то про Ненасытецкий и думать нечего.

И снова, раскинувшись почти на версту вширь, вольно нес свои воды к морю Днепр. Солнце уже поднялось над горизонтом, и вода переливалась в его лучах разными красками. Гребя, Андрей с любопытством осматривал дикие кручи, голые и поросшие деревьями острова. Неподалеку от высокого правого берега из воды выступала отвесная скала. А почти напротив, посреди луга, возвышалась другая, такая же стремительная и островерхая. В груди Чигрина будто что-то встрепенулось. Он вспомнил слепого кобзаря, который пел когда-то на ярмарке в Новоселице о двух каменных столбах на Днепре.