Александр Глушко – Кинбурн (страница 51)

И лишь спустя некоторое время, уже в Новоселице, когда горбун был пойман с поличным, узнали, чем он занимался. И не могли надивиться изобретательности молчаливого островитянина. А оказалось, что он воровал скот в помещичьих экономиях, да и крестьянские скотные дворы не обходил. И делал это не так, как делают все воры, а по-своему. Выбирал по ночам самых лучших телят или бычков, надрезал у них на шее шкуру, вкладывал под нее медный грош, смазывал надрез севрюжьим клеем, который всегда держал при себе, и выпускал помеченную скотинку. Когда же она вырастала — являлся к хозяину или эконому и требовал вернуть ему «пропажу». Если же хозяин возмущался (что всегда и случалось), горбун показывал метку — давний надрез на шее, который успел зарубцеваться и надежно хранил медный грош. Оторопевшему хозяину не оставалось ничего другого, как отдать жулику собственного бычка или телку, еще и извиниться перед ним...

Чем выше поднимались они по холмистому берегу, тем все больше становилось людей. Неподалеку от окруженной солдатами площади, где должны были закладывать собор, толпились каменщики, пильщики, землекопы, гомонили загорелые уже на майском солнце плотогоны, сплавлявшие по Днепру лес на Монастырский остров. Один из них, увидев Гната Перейму, поздоровался.

— Ваши каторги еще не распилили на дрова? А то, — глянул насмешливо на гребцов, — присоединяйтесь к нашей ватаге, веселее будет.

— Тебе, Ярема, лишь бы шутить, — назвал его по имени Перейма, — а нам еще в Кинбурн надобно идти, в лиман.

— Кто шутит? — словно бы даже обиделся плотогон. — Сам слыхал позавчера от Шестака, новокайдацкого городничего, что ваши байдаки, или как их там — галеры, никуда уже не пойдут, потому что на порогах им амба...

— А он сам, голубчик, ходил когда-нибудь через пороги? — мягко спросил Перейма.

— Не знаю, — ответил Ярема.

— Вот видишь, а я ходил. И не раз.

— Ну и что из того, а царица велит, и будете стоять. Разве не в слыхал? Отсюда она к морю степью поедет.

— Пускай себе едет, а мы поплывем, — стоял на своем Гнат. — Потому как суда имеем. Кто же их бросит, голубчик мой?

И его спокойный тон, уверенность, хотя Петро уже и наслушался многих неутешительных разговоров о судьбе флотилии, заронили в душу искру надежды.

Смотреть не на что было. Впереди за людским скопищем виднелся только белый островерхий шатер и посверкивали на солнце поповские ризы. Но вот из шатра вышла низенькая, располневшая женщина в длинном серо-голубом наряде под руку с каким-то долговязым господином. Все, кто стоял поблизости от шатра, попятились и будто переломились в пояснице. А те двое, ступив несколько шагов, начали спускаться, словно бы проваливаться сквозь землю. Первой исчезла женщина, потом скрылась и голова долговязого господина.

— Ну что, Гнат, я же говорил, куда ей на те бешеные водовороты! — стрельнув из-под бровей оживленными глазами, прошептал Ярема. — Распилят ваши дубы на дрова, еще и погреются.

Петро не стал прислушиваться, что ответит плотогону их рассудительный боцман. Понимал, что Ярема умышленно поддевает старика, но ведь и самого уже охватывало сомнение: кто же отважится преодолевать на таких судах хотя бы Ненасытец.

Когда же вернулись на галеру, услышал от Сошенко, который успел на горе и возводимый дворец рассмотреть, и с людьми перемолвиться, будто нашлись такие смельчаки, которые согласились провести их галеры к Александровской крепости через все преграды и водовороты. Хотя сам князь Потемкин уже распорядился оставить флотилию здесь — послушался Екатерину.

— Что ж, пускай проводят, — сказал Иван, — а мы с тобой, браток, уже прибились к своему берегу. Остаемся. Я расспрашивал тут многих и узнал, что на горе собираются строить большое каменное здание, где всем наукам обучать будут и музыке тоже. Называться оно будет как-то чудно, я и не запомнил толком. То ли как вертеп, то ли универтет. Одним словом, бурса. Так вот, каменщики здесь хорошие,и по камню и по кирпичу. А мастеров, которые петрили бы в отделке здания внутри, нет. Ишут где-то среди немцев. А зачем искать? Я ведь церкви в Киеве строил. Кумекаю в этом деле. И тебя научу, браток, — положил свою шершавую ладонь на плечо Бондаренко. — Давай останемся!

Петро с благодарностью посмотрел в глаза товарищу.

— Трудно с тобой расставаться, Иван, — сказал, сдерживая волнение, потому что хотя и ждал этого разговора, но не был еще готов к нему. — И все-таки я должен плыть дальше, в Кинбурн. Тут уже недалеко, рукой подать. А когда разыщу Андрея Чигрина — вернемся вдвоем.

— А может, он где-нибудь здесь, в Екатеринославе? — высказал предположение Сошенко. — Видел же, вон как размахнулся Катеринич одноглазый, город затеял на целых двадцать верст, легко говорить, а сколько рук надо!

— Все может быть, — согласился с ним Петро. — Но знаю, что он порывался к морю, на свой полуостров, а еще хотел побывать на Гарде, где жил в детстве с дядькой. Думал даже разыскать его, хотя я в это мало верю — навряд ли дядька Илько Суперека вернулся с турецкой войны.

Они до утра так и не сомкнули глаз. Вспоминали Киев, долгие зимние вечера на Куреневке, Глицу, старого лирника, нелегкий переход на веслах до этой екатеринославской пристани. Не прошло и полгода, как впервые увиделись, а казалось каждому, будто знакомы уже много лет. Может, потому и не коснулись в беседе дальнейшего путешествия Петра. Были уверены, что расстаются ненадолго.

Чигрин не вернулся в каменоломни. Как только вытащили на берег последний валун, Кирилл Иванович снарядил его на лодке в Старый Кодак в распоряжение полковника Фалиева. Объяснил, что там якобы расчищают пороги, готовят в них проходы для судов царской флотилии и что Фалиеву как раз и нужны люди, свободно чувствующие себя на воде.

«Выходит, видел этот человек не только мою работу, но и ночные заплывы на быстрину Днепра», — думал Андрей, гребя вдоль залитого весенним половодьем острова, где его с Петром еще в детстве чуть было не погубил коварный горбун-волокрад. На острове с поредевшими деревьями (самые толстые дубы свезли, наверное, на екатеринославские лесопильни) и следа не осталось от той избушки, риги, спрятанных в зарослях. Словно бы и не существовало там человеческого жилья. А вот справа, на пологом берегу, где когда-то только седел чернобыльник, появилось село, поднялся над камышовыми плетнями колодезный журавль.

Все замечал Андрей своим зорким взглядом, хотя перемены, происходившие здесь, на берегах Днепра, уже не удивляли его. Сам колол дикий камень для городских зданий, выраставших на месте приземистых мазанок, хлевов, сенников, конюшен небольшой слободы, в которую еще совсем недавно редко кто сворачивал с торного чумацкого шляха.

Помогал возводить город и чувствовал, что и в его собственной душе многое изменилось. По другому воспринимал окружающее. Он еще не знал, как будет жить дальше, но и перестал думать о побеге на морские песчаные косы к рыбацким ватагам. Не привлекала уже его такая воля, да и не был уверен, найдет ли ее теперь в родных краях.

Андрей подплывал на лодке к крутой скале, напоминавшей голову какого-то фантастического зверя, как вдруг заметил на берегу парня, который что-то выкрикивал, размахивая руками и показывая куда-то вперед. Табаня обоими веслами, Чигрин оглянулся. Ниже, по ту сторону странной скалы, от берега до берега кипела, выплескивалась белыми гривами на крутые пороги вспенившаяся вода. И среди этого кипения на стремительных, ревущих потоках виднелись — Андрей не мог поверить собственным глазам — человеческие фигуры. Неизвестно, как и на чем держались эти смельчаки. Хотел подплыть ближе, чтобы рассмотреть, но в это время с берега донесся встревоженный голос хлопца:

— Сворачивайте сюда — там... пороги рвать будут... Поро-о-хо-ом!

Услышав неожиданное предостережение, Андрей снова оглянулся. Люди, которые только что были на порогах, торопливо приближались к берегу, упираясь в каменистое дно длинными шестами. Их небольшие плотики то погружались, то выныривали на поверхность разбушевавшейся воды. Энергично загребая правым веслом, Чигрин тоже развернул лодку поперек течения и погнал ее к скале, которая нависла над водой. Когда достиг прибрежного песка и вынул весла из кочетов, увидел, как в четырех или пяти местах взметнулись над рекой поднятые взрывами столбы пенистой воды. Не успел развеяться в воздухе серый пороховой дым, как на середину Днепра, к камням, пересекавшим и вспенивавшим его стремительное течение, снова потянулись отважные подрывники. Андрей тоже не мешкая направился в ту сторону. Хотелось собственными глазами увидеть, как среди такого бешеного бурления людям удается подрывать камни. «Посмотрю, а уж потом буду искать того полковника», — решил, орудуя веслами. Но чем ближе подплывал к порогу, тем быстрее несло его лодку вперед. Уже не спасало и то, что он табанил. Не вынимая весла из воды, пересел лицом к носу лодки, чтобы не только видеть людей, возившихся на камнях, но и самому избежать опасности, удержаться в неистовом водовороте.

Лодку бросало то в одну, то в другую сторону, вспенившаяся вода ревела и клокотала, скрывая коварные камни. И только молодая сила и ловкость Чигрина, обретенное еще в детстве умение грести помогали ему одолевать кипящую быстрину. Легко подавая лодку то вперед, то назад, Андрей осторожно прижался бортом к удлиненному валуну, выступавшему из воды на пол-аршина. Над ним, уцепившись железными крюками за край расщелины, сгорбились двое мужчин. Не обращая никакого внимания на Чигрина, они долбили крепкий камень долотом. Хлипкий плотик раскачивался у них под ногами, долото, как ни ударяли по нему тяжелым молотком, отбивало от валуна лишь мелкие осколки. На раскрасневшихся от напряжения лицах обоих подрывников блестели капельки пота.