Александр Глушко – Кинбурн (страница 50)

— И не разбивались? — удивился Иван.

— Всяко бывало. Есть близ Ненасытца небольшой островок, Мастеровым называется. Не догадываешься почему? — хитровато прищурился старик. — Не ломай себе голову в догадках, я сам скажу. Там, голуби мои, когда-то нашли себе пристанище сообразительные плотники. Они из разбитых судов хорошие рыбацкие лодки мастерили. Но, наверное, мало стало им этого леса, — опустел, говорят, островок. Сохранилось лишь название в честь мастеров.

Он говорил, а сам пристально следил сквозь весельный порт за «Десной», шедшей впереди. Заметив, как быстро начала отдаляться ее высокая корма и как взвихрилась пена вдоль бортов, подошел к рулевому.

— Кажется, миновали забору. — И, обернувшись к гребцам, подал команду: — Весла на воду, голуби!

На этот раз им не салютовали с круч орудийными залпами. Не было громкой музыки, выстроившихся эскадронов в парадных мундирах, не гудели за солдатскими кордонами многолюдные толпы. Две-три кучки зевак, с любопытством рассматривавших суда со странными надстройками, десяток полицейских, мастеровые, строившие пристань, — вот и все, кто встречал опустевшую флотилию. «Днепр», «Буг», «Десну», «Сейм» пришвартовали к деревянному причалу, тянувшемуся от кирпичной четырехугольной башни саженей на двадцать в воду. Другие галеры, дубы бросили якоря вдоль берега, создав нескольковерстный частокол из судовых мачт. Спустили вице-адмиральский вымпел на флагмане. Екатерина, судя по всему, не собиралась уже возвращаться на галеру. Никто не знал, что их ждет впереди, сколько еще будут стоять под этими кручами.

Распространялись разные слухи. Одни утверждали, что галеры здесь не оставят, а через день-два прикажут вести их назад в Киев. Другие божились, будто собственными ушами слышали, что самые крупные суда вытащат воротами на левый, песчаный, берег ниже гирла Самары и повезут на волах вниз, за пороги, а там снова поставят на воду.

— Сколько же волов для этого надо?

— А где же возы такие делают — на тыщу пудов? — смеясь, спрашивали у них маловеры.

Были и такие, которые никуда не стремились. Они не против бы и до зимы стоять. Кое-как кормят, тепло, уютно. Куда порываться и зачем? Ниже — опасные пороги. Идти вверх, против течения, боже упаси! Руки поотнимаются. Не подгоняли время, пускай себе тянется — чем дольше, тем лучше.

А Петро места себе не находил. Его угнетала неизвестность, неопределенность теперешнего положения. Твердо знал, что назад не вернется, даже если его силой будут заставлять. Решится на любой поступок, чтобы продолжать свой путь.

Ивану было легче. Он быстро подружился на берегу с мастеровыми, расспросил их о строительстве Екатеринослава, поинтересовался, для чего возвели на пристани высокую каменную башню, которая так полюбилась речным чайкам. Каменщики объяснили, что якобы царица со своими приближенными собиралась осмотреть с этой башни Днепр, острова, левый берег напротив строящегося города. Но, наверное, передумала. А они и рады — меньше толчеи, можно с людьми поговорить, трубками подымить. А то ведь прогонят всех, наставят караульных с ружьями — не подступишься к пристани.

Субботним вечером всем матросам и гребцам-волонтерам объявили монаршью милость: они могут присутствовать в воскресенье утром, то есть завтра, на закладке Преображенского собора в Екатеринославе.

— Пойдем, голуби, — сказал Гнат Перейма, — посмотрим, как наша казацкая Половица становится большим городом. Слыхали, теперь уже в ней возводят каменные здания, а на моей памяти самым крупным домом на горе была хата на две половины бывшего есаула Лазаря Глобы. Так он ведь зажиточный человек был: имел целую рощу плодоносящих деревьев, две водяные мельницы под скалой и валюшу[90] на байдаках. Зарабатывал на валянии овечьей шерсти.

— Говорят, продал все Потемкину за пятьсот целковых. Князь нанял какого-то Гульбана или Гульдана, черт его знает, и велел посадить на подворье Глобы аглицкий сад. А там, где хата стояла, дворец себе начал строить, — пересказывал Сошенко услышанное на пристани от мастеровых. — Хотел взглянуть, как строят, но меня не пустили. Царицу ждут.

— Не убивайся, голубчик, — успокоил его Перейма, — увидишь. Церковь тоже на горе поставят, чтобы князю удобно было. Ступил два шага — и молись.

— Он что, всю слободу купил? — спросил Петро, вспомнив давний ночлег с Андреем Чигрином в уютном сеннике Остапа Мандрики. До сих пор еще перед глазами стояли беленная известью хата приветливого слобожанина, неогороженные левады, поросшие кустами мелколесья широкие овраги, где в густой траве зрело огромное множество ягод. Будто дохнуло терпким запахом лугов, на которых косили черные от летнего загара половичане.

— А зачем ему покупать? — поднял исклеванное оспой лицо Перейма. — Велела царица строить город — вот и строит. Разве лишь за старую хату дадут какой-нибудь грош хозяину, а землю князь и так своей считает, слышали же, как он называется — наместник, то есть саму императрицу Екатерину замещает здесь, — ткнул вниз коротким узловатым пальцем. Петро слушал тихий, воркующий голос седого боцмана, а у самого не выходило из головы, как они с Чигрино покинув тогда Половицу, едва не попали в новую беду.

...Понравилось им тут, у Днепра, — не так печет солнце, как в степи, сладкой земляники от пуза, воля, которой они так жаждали. Может, потому и не спешили, как и советовал Остап Мандрика, в Новоселицу наниматься в чужую упряжку. Пошли вдоль берега вниз, выменивая у крестьян и рыбаков харч за плетеные корзинки. Так и шли, пока не очутились напротив большого, покрытого лесом острова, тянувшегося версты на четыре вдоль берега. Он сразу же привлек их внимание. Сизые, будто задымленные, лозняки, развесистые дубы и ольха, заросли ежевики, дикого винограда и хмеля манили к себе прохладой, уютом, той дикой таинственностью, которая всегда разжигает мальчишескую фантазию.

До песчаной косы острова было саженей тридцать, не больше. Проплыть с одеждой на голове такое расстояние не представляло трудностей. Но когда оказались на острове, увидели, что он не безлюдный, как думали. На опушке между дубами и осинами виднелась. хата под гонтом с загоном для скота и деревянной ригой на столбах — наверное, в половодье невысокий остров затопляло.

Они даже обрадовались этой хате. Значит, можно будет пожить на острове, размышляли вдвоем, если хозяин даст им пристанище. А они отработают за это, ведь все умеют делать.

Хозяин — короткошеий, горбатый человек (один глаз у него был широко открыт, даже вытаращен, а другой все время прищурен), сразу же согласился взять их к себе в «помощники» — так и сказал. Накормил их, отвел в ригу, закрыл дверь и, хотя солнце еще висело над кручами, сказал, чтобы ложились («там, на помостье, рядна и тряпки») и хорошо выспались, потому что ночью разбудит их на работу.

Они терялись в догадках, что же это за ночные дела у хозяина, в чем они ему будут помогать здесь, на острове? Андрей заверял, что будут ловить рыбу, которая якобы ночью поднимается на поверхность, и тогда ее легко бреднем тащить на берег. Он же сомневался, потому что не видел на подворье этого человека никаких рыбацких причиндалов, да и сам хозяин почему-то не представлялся ему рыбаком.

Хотя и не привыкли они ложиться засветло, утомленные дорогой, не заметили, как и уснули. Когда же хозяин разбудил их, было уже темно. Над островом стояла тишина. Даже сверчки умолкли в траве. Только волны плескались на песчаных косах да иногда глуховато пугукал сыч на каком-то дереве. Горбун дал каждому по куску толстой веревки, вывел их еле заметной в густых зарослях тропинкой к реке и, нырнув в прибрежные кусты, вытащил оттуда крепко сколоченный плот. Втроем они столкнули его на воду и погнали, орудуя длинными шестами, к берегу.

Дальше происходило что-то удивительное и непонятное. Приказав молчать и не поднимать шума, хозяин повел их в балку, где за загородкой паслись телята и годовалые бычки. Здоровенный пес, охранявший загон, взлохмаченным клубком метнулся под ноги, но, приблизившись к горбуну, заскулил, упал на передние лапы и начал ластиться, хотя в их сторону посматривал настороженно.

Мягкой, кошачьей походкой человек подкрался к одному молодому бычку, осмотрел его со всех сторон, провел ладонью по спине и, велев спутать веревками его задние и передние ноги, умело повалил на землю. Петро успел заметить, как сверкнул в руке сгорбленного хозяина нож, почувствовал, как дернулся притиснутый коленями к земле бычок. В груди у Петра похолодело. Со страхом ждал, что вот-вот брызнет из перерезанного горла бычка кровь и обмякнут его упругие бока. Но крови не было, бока вздымались, и, когда горбун, поколдовав над поваленным животным, выпрямился и шепнул, чтобы сняли путы, бычок тоже встал на ноги и, взбрыкнув, побежал прочь.

Они спутали для хозяина еще нескольких бычков и вернулись на остров перед самым утром. Долго не могли уснуть, обдумывая необычную ночную работу. Не сомневались, что принимали участие в каком-то жульничестве, поэтому договорились, что утром попытаются незаметно исчезнуть. Но до самого вечера им не удавалось осуществить свой план. Молчаливый хозяин не спускал с них прищуренный цепкий глаз, а когда легли спать — запер дверь риги снаружи. Плохо знал он своих неожиданных «помощников». Что для них — худющих, ловких, жилистых — был железный крючок на двери! Оторвали одну дощечку под крышей, чтобы пролезли голова и плечи, и выбрались по одному из запертой западни-риги.