Александр Глушко – Кинбурн (страница 53)

В его длинной песне речь шла о временах далеких, седых, когда над безлюдными степями только орлы парили, а в высоченных травах дикие звери прятались. Подошли к Днепру тогда, пел кобзарь, две дружины. Одна из них русская, другая — турецкая. Встали на берегах реки и начали перекликаться, угрожать одна другой. Никто не хотел поступиться землей. И тогда из одной пещеры на середину Днепра выплыл в лодке седобородый дед и крикнул обеим дружинам, чтобы не бранились, а померились силой: чей воин дальше кинет тяжелый камень, того дружина и остается в этой степи. И вот вышли на прю, всплыл в памяти Чигрина высокий голос кобзаря, два могучих богатыря. Первым кинул огромный обломок скалы турецкий воин. Летел этот обломок, летел, да и бултыхнулся в воду неподалеку от берега. Тогда размахнулся русский богатырь. Загудело и застонало вверху. Бросились врассыпную турецкие воины, потому что эта скала перелетела Днепр и падала прямо на их головы. Так и остались русские на этой земле. А скалы возвышаются до сих пор.

Когда проплывали мимо скал, Чигрин пересказал Мусию Ивановичу старинную песню кобзаря. Поинтересовался, знает ли он легенду об этих каменных столбах.

— Слыхал когда-то, — ответил лоцманский атаман Полторак, — хорошая сказочка, лихо в угол. А я тебе другую расскажу. Только не сказочку, а быль. Хотя и давненько уже это случилось, но люди помнят.

— Что помнят? — не удержался Андрей.

— Все, лихо в угол. И добро, и зло. Ничего не забывается на этом свете. Видишь вон рыжую скалу, — указал глазами Мусий Иванович на высокий остров, прилепившийся к правому берегу. — На ней когда-то войсковой есаул Короп молодого парня своего замордовал. Говорят, скала после этого рыжей стала.

— Он жил на острове? — поинтересовался Чигрин.

— Нет, там только мартыны гнездились. Сам видишь, какая крутизна со всех сторон. Так вот есаул и задумал перед турецкой войной деньги спрятать на нем. Переплыл ночью на долбленке, вскарабкался наверх и закопал золото и серебро в глиняном горшке под старым дичком. Уверен был, лихо в угол, что никто не знает об этом его тайнике. И возможно, ничего бы и не случилось, но утром батрак-парнишка начал умолять есаула-скупца хотя бы на гривенник увеличить плату. Совсем обносился, лихо в угол, даже постолы не на что было хлопцу купить. За харчи только и гнул свою спину на хозяина. Тот и заподозрил парня. Как только стемнело, заманил его на остров, привязал к памятному дичку и начал избивать арапником. «Ты хотел денег? — допытывался он. — Так бери, вот они, под тобой, в горшке лежат. Доставай!» И снова порол невинного батрака так, что тот кровью землю оросил.

Мусий Иванович, пересказывая эту быль, даже помрачнел.

— Неужели до смерти запорол? — хриплым от возмущения голосом спросил Андрей.

— Не удалось. То ли помешало ему что-то, то ли не захотел грех брать на душу, а только оставил распятым на дереве. Надеялся, нелюдь, что парень и сам помрет. А его, лихо в угол, спасли. На третий день. Рыбаки, причалившие к острову на ночлег, — объяснил Чигрину. — Еще дышал, бедняга, только помешался, о закопанном золоте все время бормотал, но его, лихо в угол, сколько ни искали в земле рыбаки, нигде не было. Забрал есаул свой клад.

— И ему сошло с рук? — гневно сверкнул глазами Андрей.

— Э-э, лихо в угол, на клочья бы разорвали зверюгу люди, когда узнали о его издевательствах над батраком, — ответил Полторак. — Бежал, как хорь из курятника. Будто аж в Кременчуг, под защиту губернатора. И золотце свое прихватил конечно же. А потом, — повернул к Андрею скуластое лицо, — война началась, не до этой беды людям стало...

Много пришлось Андрею Чигрину видеть в своей жизни всякой жестокости и несправедливости. Не мог он привыкнуть к людскому варварству. Возмущалась, восставала душа его против зла и глумления. Будто рану свежую разбередил своим рассказом о парнишке-батраке Мусий Иванович. Долго еще, пока плыли спокойной водой, не выходила эта история из головы Андрея. Только на Звонецком пороге, когда байдак, то погружаясь в кипящую воду, то выпрыгивая, переносился с одной падающей лавы на другую, все посторонние мысли и переживания отлетели прочь. Как и на первых порогах, увлек его бешеный поединок с водоворотами, опасная игра с коварными валунами, которые неожиданно высовывали из воды свои зеленоватые головы перед самым носом байдака. Удивлялся потом: как они целыми и невредимыми прошли мимо всех камней?

— А пороги, лихо в угол, смельчаков любят, расступаются перед ними, — смеялся Полторак, показывая крупные, как тыквенные семена, зубы. — Это они малодушных топят. Как только завозился, запаниковал, так щепки и полетят.

Хотя до Ненасытца уже оставалось рукой подать — каких-нибудь пять или шесть верст, Мусий Иванович свернул в густое урочище, видневшееся на правом берегу реки.

— Зайдем к Чуприне-мельнику, — объяснил, орудуя стерном[92], — отдохнем перед Ревучим, потому что на том пороге, лихо в угол, и веслами поработаешь, и гопак спляшешь.

За скалистым выступом, создававшим небольшую заводь, шумело, разбрызгивая с лопастей воду, широкое мельничное колесо. Они подплывали к замшелому внизу срубу.

— Пуга-пуга, казак с Луга, — заговорщицки взглянув на Андрея, крикнул Полторак.

Перекосившиеся двери заскрипели и начали открываться.

— Кто это там фугукает? — появилось в их проеме припорошенное мукой лицо с пышными усами, которые почти совсем закрывали рот. — О, это ты, Фусий! А я услышал голос и думаю: что это за казак? — Слова шелестели, шевелились в его мохнатых усах, как мыши в сене.

— Стареешь, Гераська, — улыбнулся Мусий Иванович. — Тугим на ухо стал.

— Да фурчит же все внутри.

— Слышу, что гремит, лихо в угол, — сказал Полторак, протягивая руку мельнику. — Свое мелешь или люди зерно везут?

— Ох, Фусий, — покачал лысоватой головой мельник, — ты гоняешь на своем байдаке по реке и не знаешь, что в степи творится. Где уж там зерно у людей? Отрубям рады были бы, да и их нету. На козельцах[93] перебиваются, дубовую кору перетирают в муку, лишь бы только выжить, с голоду не умереть. Вот что.

— Знаю, — посуровел Мусий Иванович. — Потому и удивляюсь, лихо в угол, что жернова вертятся.

— Тоже стареешь, Фусий, — не остался в долгу Чуприна, — забыл, кто хозяин этой мельницы. У полковника Турчанинова амбары трещат от зерна.

— Почему же он раньше не смолол?

— Ждал, наверное, момента, чтобы денег сгрести побольше. Весной и душу продадут за хлеб. Но когда узнал, что царица будет проезжать по берегу мимо Звонца, засуетился, велел пеклеванки наделать. Кныши[94] будут печь для нее. А вас ржаной затирухой угостить могу. Племянница сварила.

— Не откажемся, — сказал Полторак, — потому как, лихо в угол, до Ненасытца плыть собираемся. Хочу показать ему, — кивнул на Андрея, который вместе с Левком рассматривал мельничное колесо, — как перейти порог. Галеры ведь придется спускать вниз.

— А зачем спускать их? — уставился на него мельник. — Царица ведь не поплывет дальше. Всех коней у людей позабирали, чтобы везти ее с панами к морю. Землю пахать как? Сами в бороны запрягаются. Вот что.

Полторак опустился на плоский камень, служивший крыльцом. Молча окинул взглядом заводь, скалу, урочище с дуплистыми вербами над водой.

— Скажи, Гераська, — спросил наконец у мельника, — ты помнишь, лихо в угол, как крымчаки вот здесь шмыгали волчьими стаями, пепелища за собой оставляли?

— Еще бы я не помнил, — нахмурился Чуприна. — Моего дядьку посекли, хату сожгли. Мы с матерью еле спаслись. Неделю в овраге прятались. А чего это ты спрашиваешь?

— Так, вспомнилось, — уклончиво ответил Полторак. — Ну что же, угощай затирухой, а то день бежит — не угонишься.

Встав из-за низенького столика, вкопанного в землю возле мельницы, Мусий Иванович снова внимательно посмотрел на мельника, мывшего над лотком пустой горшок.

— Слышал, лихо в угол, будто снова османцы воевать собираются. Крым отнять хотят, да и на степь косятся.

— Разговоры, наверное, — шевельнул густыми усами Чуприна. — Прогнали же их за море.

— Прогнали по суше, а они теперь, лихо в угол, по воде собираются вернуться. На кораблях своих тайком аж в лиман заходят. А наши в Херсоне еще только строятся. — Мусий Иванович подошел к Андрею. — Заморили червячка, пора и отчаливать. А галеры, — снова обернулся к мельнику, — мы все-таки проведем через пороги, пускай царица как хочет. Такие суда, Гераська, в лимане еще пригодятся, а тут только глаза мозолить будут, пока не сгниют, лихо в угол.

Перед тем как отчалить, Полторак положил на корму байдака длинное, похожее на бабайку[95], весло.

— На пороге вдвоем грести будем, — объяснил Чигрину. — Там одному не управиться. Ты сядешь к стерновому веслу, а я возьму дрыгалку[96], — кивнул на переднее весло.

Попрощавшись с мельником, они вывели байдак на быстрину и поплыли вниз к самому страшному днепровскому порогу. Уже за версту до слуха Андрея донеслись какие-то звуки, похожие на отдаленные грозовые перекаты.

— Уже заворчал Дед, — кинул через плечо Мусий Иванович, выдвигая вперед дрыгалку. — Приготовься, Андрей, и следи за моим веслом.

Шум разъяренной воды усиливался. Близость порога Андрей почувствовал и по тугим струям за кормой, которые рассекало его стерно-прави́ло. Лодка стремительно неслась вперед без весел, и уже никакая сила не смогла бы остановить ее.