Александр Глушко – Кинбурн (страница 54)

Вот уже взвихрились на крутых волнах неудержимые водные потоки. Зашумела кудрявая пена по обеим сторонам, будто отара напуганных овец кинулась навстречу их тупоносому байдаку. И сразу же вздыбило его на какой-то норовистой волне, качнуло с боку на бок и понесло в ревущую круговерть с массивным, выщербленным камнем посередине.

— Держи левее, лихо в угол! — пересиливая шум воды, крикнул Полторак. — Идем мимо Рваной лавы.

Чигрин точно выполнял прерывистые команды лоцмана — то пускал байдак по быстрине, то направлял его в неширокие прогалины между волнами, то разворачивал почти поперек реки. Орудуя рулем, старался запомнить, как проходить каждый водоворот, каждую лаву. У Остренькой нос лодки резко погрузился в воду, и мокрый с головы до ног лоцман поднял дрыгалку, словно мачту. Лаву Буравленную, возле которой вода кипела, будто на огне, обошли по извилистому, но более безопасному проходу. Возле Булгарской Мусий Иванович велел Чигрину сушить прави́ло, чтобы не сломать его о каменное ложе. Долгополую, Казанцеву, Мокрые Клади преодолели, держась середины бурного потока, промывшего себе глубокий проход между округлыми валунами. А на рогатой, которая шипела и рычала разъяренным зверем, пришлось повертеть и дрыгалкой, и стерном-прави́лом, избегая столкновения с опасными камнями, едва-едва видневшимися из-под воды.

Когда подплыли к отвесной скале, похожей прямыми, широкими уступами на высоченный стул, Мусий Иванович кинул через плечо Андрею с азартным блеском в глазах:

— А теперь держись, лихо в угол! Скала Монастырка. За нею начинается Пекло.

Возбужденный лоцман крикнул Чигрину, наверное, и что-то подбадривающее, но его слова утонули в шуме. Лодку, словно щепку, крутануло в бешеном водовороте. Какой-нибудь миг — и ее бросило бы на ребристый, изогнутый коромыслом камень, вокруг которого ревела, скручивалась барашками быстрая вода. Андрей налег на стерно, рассекая им тугие, будто натянутые канаты, струи, подогнал к валуну лодку, и ее снова подхватило неудержимым течением. Полторак, не оборачиваясь, поднял большой палец и снова вцепился в весло обеими руками.

Бурный, грохочущий водоворот не выпускал их из своей адской круговерти. Но возле его нижней горловины Мусий Иванович глубоко погрузил переднее весло во вспенившуюся воду, и байдак (Андрей тоже помог стерном) стремительно вынесло на вольный простор Днепра.

Уже на берегу, растянувшись ничком на молодой траве, Чигрин почувствовал, как струится в расслабленных мышцах взбунтовавшаяся кровь. Давно уже он не испытывал такой усталости, но она не угнетала его, не лежала на всем теле невыносимой тяжестью, как это бывало вечерами после работы в каменоломне. Сейчас он был возбужден и горд тем, что перешел главный днепровский порог, не спасовал и не допустил оплошности на его бешеных, устрашающих водоворотах и водопадах.

В Каменку они вернулись на следующий день на конях. Наняли их за два гривенника в Николаевке, глиняные хаты которой раскинулись на правом берегу неподалеку от Ненасытца. Свой байдак Мусий Иванович препоручил знакомому рыбаку.

— Проведем суда — заберу, — пообещал, садясь на подводу. — А теперь, лихо в угол, некогда гнать его снова через пороги. В Каменке, наверное, уже выглядывают нас.

Их в самом деле ждали. Только не лоцманы, как думал Мусий Иванович, а двое рослых гвардейцев, прибывших на пароконном возке из Екатеринослава. Выяснив, кто из них лояманский атаман, велели Полтораку немедленно ехать с ними.

— Под конвоем, что ли? — спросил он настороженно, осматривая высокие фигуры военных с короткими палашами на поясах.

— Князь велел доставить, — сухо ответил старший.

— Если сам князь приглашает, почему бы и не поехать, лихо в угол, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал Мусий Иванович.

Его не было два дня. Каменские лоцманы, лодочники, с которыми Андрей уже успел перезнакомиться, думали-гадали, зачем это Потемкин вытребовал себе их атамана. Пустили даже слух, что его повезли в острог за какую-то провинность.

Но на следующий день под вечер Полторак появился в селе.

— А что, могли и запереть, лихо в угол, — улыбнулся он, выслушав сплетни об остроге. — Как услышали, что не только мелкие, но и все суда пройдут через пороги, — уставились на меня, словно на сумасшедшего. Не могли поверить. А один сердитый краснощекий пан даже подбивал князя всыпать мне полсотни розог и вытурить взашей, чтобы не морочил им головы.

— А Потемкин? — спросил Чигрин.

— Буравил меня своим единственным оком, супился и молчал. Тоже, наверное, сомневался в моих словах. Но сердитого пана не послушался, а то, лихо в угол, — крутанул головой Мусий Иванович, — вряд ли смог бы я теперь сидеть на этой скамье. А когда я сказал, что со всех галер надо снять демена, то есть длинные рули; потому что они будут задевать за камни, и приладить вместо них весла-опачины, которые легко поднимались бы и опускались к воде, князь вроде бы даже подобрел ко мне. Велел лично наблюдать за работой. А что мне наблюдать, лихо в угол, — я ведь сам буду ставить опачины и дрыгалки, как на нашем байдаке. — Он посмотрел на Днепр, несший мимо темную, высокую воду, и добавил с ощутимым волнением: — Такие суда, Андрей, еще не ходили через пороги.

Хотя Чигрину и хотелось поработать с лоцманами на галерах, Мусий Иванович не советовал ему появляться в Екатеринославе.

— Лучше от греха подальше, — сказал он. — потому как, лихо в угол, дураки еще не перевелись. Подождешь нас в Кодаке. Поведем с тобой главное судно.

За время длительного путешествия на юг Сегюр увидел много необычайного. До сих пор еще стояли у него перед глазами гигантские костры вдоль заснеженной дороги, пылающие горы на берегах Днепра, огромные толпы в городах. Но разве меньше пороха и селитры сжигалось на грандиозных фейерверках в Версале? Разве не поражали его бесконечные каре муштрованных прусских солдат, которые, будто заведенные одной пружиной, чеканили шаг мимо Фридриха Второго на широченном берлинском плацу? Не роскошь многочисленных балов и даже не расточительство русских вельмож удивляли в этом путешествии французского посланника. Он хорошо помнил, с какой пышностью устраивались на его родине многочисленные охоты с участием королевской семьи. Иначе и не представлял себе придворную жизнь, развлечения высшего света как во Франции, так и в России. Удивляли, даже сбивали с панталыку Луи-Филиппа загадочные силы, действовавшие независимо от двора, от верховной власти, иной раз даже наперекор ей, они изменяли, двигали огромную державу, подобно сотням весел, которые гнали недавно тяжелые галеры по полноводному Днепру вперед.

Царский кортеж отправился из Екатеринослава, как и всегда, после завтрака. Сегюр ехал в открытом ландо, вдвоем с де Линем следом за экипажем Потемкина. Четверо вороных быстро бежали по накатанной дороге, справа от которой зеленым свитком разворачивалась, туманилась вдали степь.

— Какая равнина! — выразил восторг де Линь, осматривая степной простор. — Даже венгерский Альфёльд не дает такой свободы глазам. Правильно поступил князь, что снова пересадил нас на коней.

— Но в экипаже мы лишены тех удобств, которые имели на судне, — возразил Сегюр. — Согласитесь, Шарль, четыреста миль на колесах — утомительно.

— Мы же будем отдыхать, — сказал принц. — Потемкин хвалился мне, что до Херсона устроил двадцать пять станций, где нас ждут уютные квартиры и десять тысяч свежих коней. А галеры, — пристально посмотрел он на своего спутника, — все равно не прошли бы через днепровские рифы. Так что не жалейте, граф.

— А чего мне жалеть, — равнодушно пожал плечами Сегюр. — Я только думаю, что́ они будут делать с теми роскошными судами? Ведь восемьдесят галер — целый флот.

— Что будут делать? — переспросил де Линь с саркастической улыбкой. — Покинут, разломают или сожгут на кострах. Разве вы не знаете, в России только монарх цивилизованный, а народ темный и полудикий.

Сегюр дипломатично промолчал, хотя и не во всем был согласен с принцем.

Обедали и отдыхали в имении екатеринославского губернатора Синельникова. Его двухэтажный деревянный дворец возвышался на крутом берегу Днепра. Река гремела внизу десятками водопадов, бешено взвихренными струями прорывалась между каменными выступами, билась гривастыми волнами о гранитную скалу, громоздившуюся над водой. С широкого, увитого диким виноградом балкона, где пили кофе, Сегюр увидел галеру «Днепр» и удивился. Судно стояло выше порога, а вдали утопали в дымке другие галеры, шедшие в кильватер под парусами. Сегюр перевел взгляд на Екатерину, что сидела в кресле перед фигурной балюстрадой и, как ему казалось, с затаенным испугом наблюдала за неистовым кипением прегражденного крутыми валунами течения. «Неужели эта самоуверенная владычица, — подумал Луи-Филипп, — имеет намерение поразить нас для собственного удовольствия еще каким-нибудь зрелищем?» Граф не знал, что затевается здесь, возле гранитных скал на Днепре, но понимал, что ни один шкипер никогда не отважится повести судно через этот ужасающий каменный частокол.

— Как называется порог? — не оборачиваясь, спросила царица Синельникова, стоявшего рядом с Потемкиным за выгнутой спинкой ее кресла.

— Ненасытец, ваше величество, — услышал Сегюр ответ губернатора. — А еще местные лоцманы называют его между собою Дедом или Ревучим.