Александр Генис – Фашизмы (страница 6)
Казалось, что Италия дотягивается до кристального будущего, о котором мечтали футуристы.
Муссолини считал фашизм омолаживающим гормоном, который, вырвав Италию из вековой спячки, позволит ей не брести, не шагать, а бежать впереди всех.
Последнее надо понимать буквально. В «Амаркорде» есть сцена парада, на котором начальники осматривают строй бегом. Это не комическая выдумка Феллини, а отражение повсеместной практики фашистских времен. Демонстрируя мужественность режима, Муссолини ввел бег в сапогах, орденах и при шпаге.
«Амаркорд» — мой любимый фильм из всех, которые я видел или увижу. Он рассказывает о карнавальной природе тоталитаризма и о тоталитарной природе карнавала. Но кроме того, в смешном и трогательном фильме состоялся синтез истории с мучительной ностальгией, не знающей оправдания.
«Амаркорд» — об итальянском фашизме, о чём мы, увлеченные лучшим во всем кинематографе набором персонажей, можем и забыть. Но Феллини помнит и об этом говорит — и в кино, и на бумаге, в своей исповедальной книге «Делать фильм»:
«Да, фашизм в „Амаркорде“ рассматривается не со стороны, не сквозь призму идеологии и не в исторической перспективе; я не склонен к вынесению отстраненных суждений, стерильных диагнозов; исчерпывающие и всеобъемлющие определения мне всегда кажутся несколько абстрактными, бездушными, даже отдающими неврастенией, когда их предлагают те, кто сам пережил фашизм. Ведь фашизм не мог не оказать на них своего влияния, поскольку он проникал и внедрялся в жизнь, накладывая свой отпечаток на самые интимные ее сферы и стороны».
Отодвигая в сторону другие факторы, истоки фашизма Феллини ищет в патологическом инфантилизме как своих героев, так и всей нации:
«Я вовсе не собираюсь приуменьшать роль экономических и социальных причин, породивших фашизм, а хочу сказать, что меня в данном случае больше интересует, что значит быть фашистами в психологическом, эмоциональном плане, это своего рода торможение, задержка на фазе отрочества. <…> Я говорю о нашем стремлении вечно оставаться детьми, перекладывать собственную ответственность на других, жить с приятным ощущением, что кто-то думает за тебя…»
Фашизм быстро вобрал в себя футуризм и тем сделал его ненужным. Власти он казался чересчур эксцентричным, другими словами — свободным. Для итальянского фашизма, как и для советского коммунизма, футуризм был слишком радикальным течением. Поэтому он и сдулся, уступив место эпигонам классического жанра и любителям монументальных пропорций.
— Как только появилась колонна, — в начале 1930-х говорил Шкловский, — я понял, что авангард умер.
Будущее уже не отрицало прошлое, а опиралось на него. Сам Муссолини, преодолев Медичи, решил быть новым Августом, и ставшее сервильным искусство вернулось к традиции, опошлив ее.
Апофеоз этого направления — «Фашистский триптих», в центре которого икона Муссолини. На ней, словно пародируя троицу, художник изобразил дуче с тремя головами. В любом ракурсе, однако, он напоминает не Августа, а Нерона, причем в исполнении Комара и Меламида.
В таком качестве фашистская эстетика перебралась на север, к нацистам, — и полюбилась Гитлеру.
Чувствуя себя в первую очередь заблудившимся художником, фюрер объявил, что «государство представляет собой только средство поддержания культуры». Чтобы «очистить» ее, он решил отделить зерна от плевел.
В 1930-е годы нацисты конфисковали из двадцати государственных музеев двадцать тысяч работ, представляющих, по их мнению, дегенеративное, то есть вредное и безнравственное, «еврейское искусство». Чтобы сделать процесс наглядным, в 1937 году началось турне «дегенеративного» искусства по двенадцати германским городам (из ста двенадцати художников, чьи работы были отобраны для выставки, только шесть были евреями). В опалу попали все школы модернизма, возникшие — по хронологии Гитлера — после 1910 года. В противовес им он открыл выставку истинно немецкого искусства, для которой сам отбирал работы. По определению нацистов, эта выставка противопоставляла Дионису Аполлона, на которого никак не был похож штурмовик на плакате. Молодцеватый нацист в коричневой рубашке на алом фоне напоминал глиняного Голема на закате. Квадратное лицо без выражения, глаза — как в прорези, ладное механическое тело. Схема человека, упрощающая психологию до лозунга.
Такой же была и станковая живопись нацистов. Один триптих 1941 года изображал воюющую Германию в виде шахтеров, солдат, крестьянина и быка. Только у последнего — человечная морда и осмысленный взгляд. Остальные — на одно лицо. И все смотрят вверх, будто остолбенели, увидев что-то невыносимое, возможно — будущее.
Сам Гитлер предпочитал другое искусство. Страстный поклонник античности, обещавший Рейху эллинский идеал прекрасного, он повесил над своим камином то ли языческое, то ли натурфилософское панно Адольфа Циглера «Четыре элемента». Написанное в стиле академического маньеризма, оно целиком составлено из прежних образцов. Огонь, Землю, Воду и Воздух символизировали обнаженные девы, стоявшие на полу в шахматную клетку. Всё здесь знакомо: пол — из Вермеера, девы — из Кранаха, груди — из мрамора, фигуры напоминают кариатиды из храма вечного покоя. Глядя на такое, вспоминаешь Кашпировского, уверявшего с голубого экрана: «Вам спокойно».
И действительно, любимец Гитлера навевал безмятежные думы об идиллической вечности. Ведь чем страшней была действительность, тем большей лакировки требовалось от искусства, чтобы замазать трещины, быстро превращающиеся в пропасти.
Для Гитлера хорошая картина была портретом Дориана Грея
Эта короткая эпоха так и осталась бельмом на глазу истории. Мы не знаем, помогла или помешала Веймарская Германия появлению нацизма. Точно известно, что она его не остановила.
Масштаб зла
Преступление и наказание Альберта Шпеера
«История Викторианской эпохи никогда не будет написана: мы знаем о ней слишком много».
Считается, что о двенадцати годах существования Третьего рейха написано больше, чем обо всей многовековой немецкой истории. Но сколько бы ни выходило фильмов и книг, хроник и мемуаров, ученых монографий и бульварных фантазий, нам всё мало. Каждое поколение копается в прошлом, надеясь заново понять, что пошло не так с самым нарядным проектом нашей цивилизации — самой цивилизацией. И понятно — почему. Нацизм был чудовищным провалом всего Запада, лицом которого оказалась Германия.
Пытаясь объяснить феномен фашизма, историки ссылаются на то, что искушение тоталитарной властью особенно опасно для отстающих стран. Желая любой ценой опередить отличников прогресса, догоняющие режимы падки на зверские меры, вроде отечественной коллективизации и китайского «большого скачка».
Проблема в том, что Германию, хотя она и опоздала на «концерт» европейских держав, которые правили XIX веком, никак нельзя было назвать двоечницей в науке и культуре, не говоря уже о промышленности.
В очередной раз навестив Мюнхен, я отправился в Немецкий музей. Здесь выставлены не статуи и картины, а станки и машины, которые воплощают немецкий дух не хуже Дюрера и Гёте. В стальной мощи тевтонской техники проявляется материальный гений народа и спокойная уверенность в себе.
Бродя по залам с малопонятными, но внушающими уважение экспонатами, я наткнулся на старого знакомого. Им был токарный станок, на котором после восьмого класса я работал во время производственной практики. Сделанный в 1898 году, он пережил смену четырех властей и продолжал верно служить нашему рижскому заводу, пока не столкнулся со мной, после чего его пришлось чинить. Но это другая история.
Та, о которой я пишу, начинается с больного тезиса и жуткого урока. Фашизм случился не от дефицита высокой культуры, а внутри нее. Ум, книги, образование, воспитание, мораль и красота должны были защитить Германию и ее, Германии, жертв, но не справились. А ведь только философов у немцев было больше, чем у всех остальных народов вместе взятых. Главный из них — Мартин Хайдеггер — перед лекциями вытягивал руку в нацистском приветствии.
Мы привыкли думать, что фашизм — религия быдла и мелких лавочников. В связи с этим стоит обратиться к замечательной книге умелого английского историка Питера Уотсона «Германский гений». Рассматривая его оттенки с древних времен по наши дни, автор задерживается на той же эпохе, что и остальные.
— Какая профессия, — спрашивает автор читателей, — была лучше всего представлена в нацистской партии?
«Согласно отличной немецкой статистике среди членов национал-социалистической партии самыми большими энтузиастами стали врачи. 44,8 % докторов были членам НСДАП, больше, чем представителей любой другой профессии.
У них были основания благодарить режим. В Веймарской республике 13 % врачей и 36 % студентов-медиков были евреями. Режим избавил немецких докторов от конкуренции евреев и получил взамен хорошо образованных верных союзников. В медицинских экспериментах над заключенными концлагерей участвовали по меньшей мере 350 врачей.
Кого среди них не было, так это запрещенных психоаналитиков. Когда из Вены изгоняли самого известного — Зигмунда Фрейда, его заставили подписать отказ от претензии к властям. Он подписал и добавил: „Я могу всем сердечно рекомендовать гестапо“».