Александр Генис – Фашизмы (страница 5)
Не только романы лучшего немецкого прозаика, вся эмигрантская литература вновь осталась без читателей.
«Политика, — говорили им, — отравила ваши чернила, от ненависти окоченел язык».
Эмиграция состарила живших в изгнании писателей сразу на несколько поколений, превратив из современников в классиков. Их язык стал казаться сухим и сложным, трезвым и холодным, ироничным и чужим.
К тому же за годы разлуки германская словесность заговорила на своем, и тоже хорошем, языке. После войны немцы понимали Генриха Бёлля лучше, чем Томаса Манна. Поэтому самый знаменитый, но отнюдь не самый любимый писатель Германии умер в Цюрихе.
Когда Набокова спросили, почему он после войны не навещал Берлин, где провел пятнадцать лет, тот отвечал: «Боюсь случайно пожать руку палачу».
«Домой, — писал даже не покидавший родину американский романист Томас Вулф, — возврата нет».
О том, как писатель меняется меньше своей родины, рассказывает и опыт возвращения Солженицына, игравшего в нашей эмиграции роль, схожую с той, что исполнял для немцев Томас Манн.
Триумфальный приезд Солженицына на родину немного отдавал аттракционом. Уехав на Запад, он вернулся с Востока, вместе с солнцем, по пути, как оно, выслушивая хвалу, жалобы и претензии. Так началась бодрая осень патриарха, жившего, как все мы, в той параллельной реальности, где ничего не меняется.
— Мало того, что Земля круглая, — сказал мой старинный товарищ и коллега по эмиграции Борис Парамонов, — она еще вертится, и только мы стоим на месте, потому что нам не с кем идти в ногу.
Портрет Дориана Грея
Эстетика и насилие
«Прошлое не повторяется, но рифмуется».
Мы возвращаемся, чтобы оживить дух времени — прошедшего, но по-прежнему дышащего нам в затылок. Дистанция позволяет вынести уроки из пройденного и предостеречь настоящее от будущего.
Двадцать третьего марта 1919 года в Милане две сотни убежденных итальянских националистов, включая шесть женщин, собрались в арендованном зале, чтобы провозгласить создание нового движения. В его названии фигурировало слово «фашо». Оно означало просто «союз», но восходило к римской истории и притче. Прутья, связанные в один пучок, назывались «фашина» и демонстрировали силу собранной в кулак нации и слабость отдельной личности, если она не дуче, как стали называть организатора собрания Бенито Муссолини.
В новом союзе историкам удалось опознать восемьдесят пять человек, среди них двадцать писателей и журналистов, двадцать чиновников, двенадцать рабочих, пять ремесленников и четыре учителя. Четырнадцать человек были моложе двадцати. Важную роль играли ветераны-штурмовики — ардити. Храбрецы, как переводится это слово, всегда ходили в черных рубашках, ставших униформой нового движения.
Сперва «фашистов» было очень мало. К концу года на всю Италию их набралось восемьсот семьдесят человек. Но именно тогда родился мужественный фашистский стиль, которому предстояло большое будущее. Помимо черных рубашек, которые напоминали и красные рубашки гарибальдийцев, и коричневые будущих нацистов, этот стиль создал свою фашистскую литургию с массовыми шествиями, а также воскресил римское приветствие (Муссолини боялся микробов и считал рукопожатие антисанитарным обычаем).
Гимном нового движения стала старая студенческая песня «Юность», снабженная новыми словами:
Характерно, что Муссолини не вышел ростом и поэтому любил всё возвышающее. Он всегда задирал подбородок. И изображали его так, будто бы он смотрит в небо. Малорослые диктаторы особенно опасны для истории.
Явление фашизма на политическую арену имело огромное значение. К началу Второй мировой войны больше половины европейских стран управлялось диктаторами той или иной разновидности. Схожая картина наблюдалась и в Латинской Америке. Пример Муссолини стал заразительным.
Самыми заметными в нарождающемся идеологическом движении были авангардисты-футуристы и прежде всего их король — Филиппо Томмазо Маринетти. На первом же митинге фашистов в Милане он прочел свои стихи в прозе (сам он называл это «аэропоэзией»), где все глаголы стояли в неопределенной форме, а синтаксиса не было вовсе.
Дуче на первом плане дуче мощь излучающее твердое упругое тело готово выстрелить без вес продолжать думать желать решать захватить раздавить отвергать ускорить к новому свету. Угрозы и неистовство вокруг площади остановить Муссолиниевское что в потолок бюрократический было поколеблено античное благоразумие дотошная скупость планов.
Не так давно в Италии вышел огромный (839 страниц) роман миланского профессора Антонио Скурати под названием «М. Сын века» о жизни Муссолини. Книга немедленно стала бестселлером и популярным сериалом. Хотя автор — убежденный антифашист, нейтральный подход к фигуре диктатора привлекает внимание и сторонников Муссолини, которых до сих пор немало в Италии.
Этот феномен характерен и для истории искусства. Роберт Хьюз, крупный художественный критик, в своей замечательной книге «Рим» задался вопросом о судьбе итальянских футуристов:
«Мир не простил им союза с фашизмом, хотя репутацию русских футуристов отнюдь не испортило сотрудничество с не менее страшным коммунизмом».
Среди многих легенд о Муссолини одна утверждает, что в Швейцарии, где он некоторое время работал, будущий дуче познакомился с Лениным, и тот научил его делать революцию.
— Главное, — говорил один вождь другому, — это авангард: неважно, чего хочет и что говорит народ, для революции нужен только железный кулак.
Муссолини послушался и, к собственному удивлению, преуспел. Он не мог представить, что так легко падет законная власть в Италии.
Интересным последствием этой победы стала не только политическая, но и культурная революция — победа итальянских футуристов, которые создали эстетику фашизма.
Однажды мне довелось беседовать о ней в Амстердаме в гостях у знаменитого искусствоведа Игоря Голомштока, автора хрестоматийной монографии «Тоталитарное искусство». В книге есть главы об искусстве китайском, сталинском, немецком времен Гитлера и итальянском в эпоху Муссолини. Последнее, несмотря на фашизм, было интереснее других. Когда я спросил Голомштока, почему так вышло, он ответил коротко: «Это же итальянцы с отточенным веками вкусом, они ничего не могли с собой поделать».
При этом итальянские футуристы с еще бóльшим азартом, чем русские, сбрасывали с парохода свое наследие. Они ненавидели то, что делало Италию великой. Маринетти говорил: «Туризм — язва, разъедающая тело Италии, она превращает Италию в кладбище прошлого».
Поэтому футуристы хотели взорвать все палаццо Венеции и засыпать их руинами каналы. (Любопытно, что, когда в Венеции уже в наше время к муниципальной власти пришли левые, они предложили провести в городе Олимпийские игры и для этого засыпать лагуну.)
Маринетти был скандалистом, считавшим войну необходимой каждой стране гигиеной истории. Кроме этого, он, вспоминая холодные слипшиеся макароны, которыми его кормили на австрийском фронте, решил запретить пасту, которая, по его мнению, делала итальянцев толстыми и ленивыми. Заменить ее была призвана кухня будущего. По ее рецептам, собранным в поваренную книгу футуризма, готовили в туринском ресторане Santo Palato. Коронное блюдо — курофиат, фаршированная шарикоподшипниками птица, которую подает официантка из завтра — лысая женщина в очках.
Родившись в тогда еще отсталой, увязшей в своем классическом прошлом стране, футуристы мечтали перелицевать ее по своей выкройке. Стремясь избавиться от «подлой действительности», Маринетти в манифесте 1920 года потребовал предоставить «всю власть людям искусства».
Первым его услышал сам Муссолини. Трактуя государство как произведение искусства, он видел себя художником, творящим не кистью и резцом, а силой и беззаконием. Взяв пример с князей Ренессанса, Муссолини представлял историю бесконечно пластичной, а себя — мистическим воплощением ее художественного духа.
— Что в конце концов значит фашизм? — спросили Муссолини его интеллектуальные сторонники, уставшие искать определение в зарослях логических и идейных противоречий этой политической доктрины.
— Фашизм — это я, — лаконично, но исчерпывающе ответил диктатор.
Не ревнуя, как самоучка Гитлер, к художникам, Муссолини сперва не навязывал им ту державную концепцию героического реализма, которой служило искусство других тоталитарных режимов. Он видел всю Италию своим полотном и хотел разрисовать его не красками, а достижениями прогресса.
Муссолини верил, что итальянцы смогут обойти Англию и Америку и стать лидерами Запада. В 1930-е годы Италия действительно добилась успехов в разных, но равно заметных областях. Итальянцы делали лучшие гоночные машины, отличные бипланы, элегантные пишущие машинки. Быстрее других пересекал Атлантику роскошный лайнер Rex. Открылся Венецианский кинофестиваль. Италия стала чемпионом мира по футболу. Луиджи Пиранделло получил Нобелевскую премию по литературе. Боксер Примо Карнера по кличке «Кинг-Конг ринга» победил всех соперников в спорте, который Муссолини называл «лучшим выразительным средством фашизма».