Александр Гарцев – Учитель (страница 3)

— Едет, — без выражения отвечал отец.

Наконец — хлопок двери на улице, тяжёлые шаги по лестнице. Фельдшер — тётя Груша, старая, усатая, в засаленном халате — вошла, глянула, покачала головой.

— Опять? Лидия, ты чего? Давление? Таблетки пила?

— Она не могла пить, — сказал Антон. — У нас кончились.

— Кончились, — передразнила фельдшер. — А кто виноват? В аптеку сходить нельзя? — Она достала тонометр, начала накачивать манжету. — Давление двести на сто двадцать. Инсульт, мать вашу. Повторный.

— Она жива? — спросил Антон.

— Пока да. — Тётя Груша вздохнула. — В больницу надо. В Красноград. У нас в районе нейрохирурга нет.

Отец молча достал из кармана мятый бумажник, пересчитал мелочь.

— Не надо, — сказал Антон. — Я заплачу.

— Чем? — спросил отец.

Антон не ответил.

—

В красноградской областной больнице его встретил участковый терапевт Семёнов — тот самый, который выписывал маме лекарства. Семёнов был молод, лысоват, носил очки в толстой оправе и говорил сухо, как зачитывал приговор.

— Повторный ишемический инсульт. Левая сторона уже была поражена, сейчас добавилась бульбарная симптоматика. Глотание нарушено, речь — пока нет.

— Она будет жить? — спросил Антон.

— Если получит нормальное лечение — да. — Семёнов посмотрел на него поверх очков. — Но вы же понимаете. В нашей больнице… — он развёл руками. — Церебролизин. Актовегин. Ноотропы. Всё импорт. Всё дорого. Есть ещё новый препарат, говорят, хорошо восстанавливает. Но я его в глаза не видел, только в каталогах.

— Сколько?

— Курс — три недели. Около двух тысяч долларов.

Антон прислонился к стене. Коридор больницы пах карболкой, мочой и капустой — тем же самым, что и подъезд, но с примесью смерти.

— У меня нет двух тысяч, — сказал он.

— У нас ни у кого нет, — ответил Семёнов и ушёл.

—

Антон вернулся в Зареченск вечерним поездом. В плацкарте было пусто — конец месяца, люди берегли деньги. Он сидел у окна, смотрел на мокрые поля, на редкие огоньки деревень, на бесконечный серый октябрь.

В кармане лежал листок — то самое заявление, которое он так и не дописал. На перроне в Краснограде он достал его, хотел порвать, но вместо этого сложил и сунул обратно.

Дома, в своей комнате-кладовке, он сел за стол. Достал чистый лист. Написал:

«Директору Зареченского педагогического колледжа… прошу уволить меня по собственному желанию…»

Написал дату. Подпись.

Посмотрел на лист минуту, другую. Потом — разорвал пополам. И ещё пополам. И ещё.

Клочки бумаги упали в мусорное ведро, смешались с луковой шелухой и чайной заваркой.

Антон достал кожаную тетрадь, открыл на середине — там, где лежал треугольник от Галкиной. Перечитал: «Если вам когда-нибудь понадобится помощь — я на рынке в пятницу и субботу. Знаю людей, которые платят».

Завтра пятница.

Он закрыл тетрадь и лёг на кровать, не раздеваясь. За окном снова пошёл мокрый снег. Где-то в городе лаяла собака — долго, надрывно, как будто чуяла что-то, чего люди ещё не видели.

Антон закрыл глаза.

Глава 3. Объявления в газетной будке

Место действия: середина ноября 1994 года. Областной центр Красноград — город в четыреста тысяч населения, бывший купеческий, потом советский промышленный, теперь — унылый провинциальный узел между Москвой и южными границами. Утро, около девяти часов. Погода: мелкий ледяной дождь, переходящий в снежную крупу, температура около минус двух, ветер порывистый, с востока. Небо — сплошная серая вата, без просветов. Место: Привокзальная площадь Краснограда — классический узел девяностых: троллейбусные провода, лужи с нефтяной радугой, очереди к ларькам, цыгане с младенцами на руках, мусорные баки, вечно мокрый асфальт. В центре площади — газетный киоск «Пресса», обшарпанная синяя будка с откидным окошком, на стене — расклеенные объявления: «Челноки. Турция. Польша. Выезд сегодня», «Обмен валюты», «Срочно! Требуются грузчики на оптовку», «Продам "БМВ" 1987 г.в.», «Сниму угол на месяц». Рядом с киоском — скамейка без спинки, занятая двумя мужиками с баулами. Запахи: дешёвые сигареты «Прима», жареные семечки, бензин, мокрая одежда, моча из подземного перехода.

---

Красноград встретил Антона ледяным дождём, который забивался за воротник пальто и стекал по спине холодными мурашками.

Он приехал на первой электричке — в пять сорок утра, когда город ещё спал, а вокзал жил своей жизнью: бомжи грелись в зале ожидания, челноки тащили баулы к платформам, милиционер в промокшей шинели пил чай из гранёного стакана. Антон не спал вторую ночь — после разговора с матерью, после больницы после того, как порвал заявление. Он сидел на вокзале три часа, пил кофе из автомата — жидкий, горький, за сто рублей — и ждал, когда откроются киоски.

К девяти утра он уже обошёл три газетных ларька. Везде одно и то же: объявления на дверях, на стендах, на клочках бумаги, приклеенных скотчем. «Требуются челноки. Турция. Польша. Венгрия. Зарплата от $500». «Помощник в командировку. Мужчина до 35. Опыт не важен. Оформление на месте». «Водитель-экспедитор. Знание английского — плюс».

Он остановился у киоска «Пресса» — самого большого на площади. Здесь объявлений было больше всего, они лезли друг на друга, как грибы после дождя. Антон перечитывал их механически, не веря ни одному. Пятьсот долларов — это полгода его зарплаты в колледже. Тысяча — год. За такие деньги люди убивали, воровали, продавали себя. Неужели просто «опыт не важен»?

— Долго стоять будешь? — раздался голос сбоку.

Антон обернулся.

На скамейке, под навесом киоска, сидел мужчина в чёрной кожаной куртке на молнии, капюшон отброшен, на голове — вязаная шапка-ушанка. Коренастый, широкий в плечах, лет тридцати пяти. Лицо простое, с выбитым передним зубом, но взгляд — цепкий, спокойный, изучающий. На коленях — баул «Мерилин», потёртый, перемотанный скотчем. Рядом — два таких же, на земле.

— Ищу работу, — ответил Антон.

— Вижу. — Мужчина кивнул на его пиджак, на очки, на застиранный шарф. — Учитель?

— Преподаватель.

— Одна херня. — Мужчина достал пачку «Винстона», прикурил дешёвой зажигалкой. — Я Витёк. Виктор Ильич. Сижу тут, жду попутку. Ты сам-то откуда?

— Из Зареченска.

— А, дотационный. — Витёк выпустил дым в потолок навеса. — Мать больна? Или жена ушла? Или квартира горит? Учителя просто так не бегают.

— Мать, — сказал Антон коротко. — Инсульт. Лекарства дорогие.

— Ясно. — Витёк помолчал, разглядывая его. Потом спросил: — На что готов пойти?

— На многое.

— Это плохой ответ. — Витёк усмехнулся, обнажив щербину. — «На многое» значит «не знаю, на что». А я не люблю людей, которые не знают себя. Иди отсюда, учитель.

Он отвернулся, сделал глубокую затяжку.

Антон не ушёл.

Он стоял под дождём, чувствуя, как вода просачивается сквозь дырявую подошву ботинок, и смотрел на Витька.

— Я знаю, на что готов, — сказал он тихо. — Я готов работать. Честно. И я не сломаюсь.

— Честно? — Витёк повернул голову. — Ты на рынок собрался, парень. Там честно — это когда не кинули. А не когда заповеди соблюдаешь.

— Я не про заповеди. Я про слово. Если я сказал — сделаю.

Витёк докурил, затушил окурок о подошву ботинка, сплюнул.

— Ты книжный, — сказал он. — Это видно. По рукам — чистые, не рабочие. По взгляду — думаешь, прежде чем сказать. Это хорошо. Такие не кидают сдуру. — Он помолчал. — Но глаза у тебя горят. Не от голода даже. От чего?

— От злости, — сказал Антон.

— На что?

— На себя.

Витёк усмехнулся — в этот раз без насмешки, а скорее с одобрением.