Александр Гарцев – Учитель (страница 4)

— Садись, учитель. Поговорим.

—

Они сидели на мокрой скамейке, под навесом, пока дождь барабанил по жести крыши. Витёк рассказывал коротко, без лирики.

— Я бывший комсомольский активист. С девятого по девяносто первый — секретарь райкома в Костроме. А потом — хоба! — страна кончилась, партия кончилась, идеалы кончились. А жрать хочется. — Он потёр шею. — Ушёл в челноки. Сначала с барахлом — Турция, Польша. Потом текстиль, техника, лекарства. Теперь возим по чёрным и белым схемам. Знаю все маршруты, все таможни, все «крыши». Не романтик, но слово держу. — Он посмотрел на Антона. — У меня кодекс: если обещал — сделай. Если не можешь — не обещай. Понял?

— Понял.

— Ты язык знаешь? Какой?

— Английский. Немецкий — чуть хуже.

— Английский — хорошо. Польский?

— Нет.

— Научишься. За месяц. Базово. — Витёк достал из внутреннего кармана куртки блокнот, что-то записал. — Поедешь со мной в первую ходку. Пробную. Москва — Варшава — Берлин. Обратно — товар. Посмотрим, что ты за птица.

— Когда?

— Завтра. В ночь. Поезд Москва — Варшава. Встречаемся здесь, на площади, в двадцать один ноль-ноль. Баул купишь сегодня — вон там, в переходе, торгуют. Не жёлтый, не красный — серый или синий. Паспорт с собой? Загранка есть?

— Нет.

— Сделаем. — Витёк встал, поправил лямку баула. — Но сначала — уговор. Слушай и запоминай.

Он наклонился к Антону. Говорил тихо, но каждое слово падало как камень.

— Не верь никому. Первое правило. Никому. Даже мне — проверяй. Второе — не жалей. Никого. Жалость на базаре убивает. Третье — считай каждую копейку. Каждую. Если не научишься считать — тебя посчитают другие. Четвёртое — баул твой щит. Не оставляй его, не теряй, не давай чужим. Пятое — паспорт твой меч. Без него ты никто. Понял?

— Понял, — повторил Антон.

— Повтори.

— Не верить. Не жалеть. Считать. Баул — щит. Паспорт — меч.

— Молодец. — Витёк хлопнул его по плечу, не сильно, но чувствительно. — Завтра в девять. Не опоздай. И — учитель… — Он посмотрел ему прямо в глаза. — Если решишь, что не твоё — скажи сразу. Не тяни. Деньги на билет я дам в долг, но, если кинешь — найду. Я везде найду. Запомни.

Антон кивнул.

Витёк взвалил баулы, пошёл в сторону стоянки частников, растворился в серой пелене дождя.

—

Антон остался один.

Он сидел на мокрой скамейке, под навесом, пока дождь не перестал. Потом пошёл в переход — купил баул. Серый, прочный, с двумя замками. Потом — на почту, отправил телеграмму отцу: «Срочная командировка. Вернусь через неделю. Маме скажи, что всё будет. Антон».

Потом — к телефону-автомату. Набрал номер колледжа. Долго слушал гудки. Наконец — сняла Ирина Петровна.

— Антон Сергеевич? Вы где? У вас занятия!

— Ирина Петровна, я ухожу.

— В смысле?

— Пишу заявление. Завтра принесу. Или послезавтра.

— Антон Сергеевич! — В её голосе — испуг, почти материнский. — Вы что? Вы хороший преподаватель! Студенты вас любят! Не делайте глупостей!

— Это не глупость, Ирина Петровна. Это выживание.

Он повесил трубку, не дослушав.

Телефонный автомат противно запищал — кончились жетоны. Антон достал из кармана последний, опустил в щель, набрал другой номер — матери в больницу. Дежурная сестра сказала, что Лидия Павловна спит, давление стабилизировали, но нужен церебролизин.

— Я привезу, — сказал Антон. — Скоро. Я привезу.

Он вышел из телефонной будки на вокзальную площадь. Дождь кончился. Сквозь рваные облака пробивался тусклый ноябрьский свет — не солнце даже, а его бледное подобие, разлитое по небу молоком. Антон посмотрел на часы — «Слава», стоявшие с девяносто первого. Всё так же молчали.

Он поднял воротник, взвалил новый баул на плечо и пошёл на электричку — в Зареченск, собирать вещи. Прощаться с классом, с тетрадями, с кожей, с меловой пылью.

С самим собой — старым.

Завтра в девять вечера он переступит порог.

И назад дороги не будет.

Глава 4. Плацкарт в никуда

Место действия: поздний вечер середины ноября 1994 года. Железнодорожный вокзал Красноград — платформа номер три, дальнее пригородное сообщение, поезд № 247 «Красноград — Москва». Время — около двадцати одного часа. Погода: после дневного дождя наступил резкий заморозок — минус пять, лужи покрылись тонким льдом, который хрустит под ногами, в воздухе — запах озона и угля. Место: вагон плацкартный, номер 7, купе? нет, открытая плацкарта — третья полка, боковое место у окна. Интерьер: обшарпанные деревянные полки, поролоновые матрасы в пятнах, зелёные шторы с выцветшими ламбрекенами, бачки с кипятком в торце вагона, грязный пол, покрытый шелухой от семечек. Запахи: сушёная рыба, дешёвый табак «Прима», пот, перегар, кипяток с ржавчиной, одеколон «Шипр», бензин из баулов. Звуки: гул генератора, объявления по громкой связи («Поезд дальнего следования номер двести сорок семь отправляется с третьего пути»), звон монет — продавцы с лотками проходят по вагону, крики провожающих, плач ребёнка.

---

Он пришёл за сорок минут до отправления.

Платформа была забита — челноки с баулами, командировочные в кожаных пальто, цыгане с узлами, солдаты-срочники без погон, женщины с авоськами, полными колбасы. Паровозная гарь смешивалась с запахом жареных пирожков — торговки стояли прямо на перроне, под снегом, меняя мелочь грязными пальцами.

Витёк ждал у третьего вагона. Рядом с ним — двое: парень лет девятнадцати, худой, вертлявый, в спортивных штанах и камуфляжной куртке, и девушка — рыжая, острая на скулах, в кожаной юбке и пуховике, на поясе — пейджер. Она пересчитывала доллары — тоненькую пачку, перетянутую резинкой.

— Учитель, — Витёк кивнул. — Знакомься. Марго. Барабашка.

— Алексей, — поправил парень, протягивая руку. — Алексей Петров. А Барабашка — это так, кличка. Не обращай внимания. — Он усмехнулся, щербатый, веснушчатый. — А вы правда учитель? Литературы?

— Русского языка и литературы, — сказал Антон.

— О, круто! А я школу в четырнадцать бросил. Может, научите меня писать без ошибок? А то мои записки в милиции потом читать стыдно.

— Заткнись, — сказала Марго, не поднимая головы. — Дай сосчитать.

Она пересчитала доллары трижды, сунула в лифчик, поправила кофту. Посмотрела на Антона — оценивающе, с лёгким презрением.

— Это тот самый? С очками?

— Тот самый, — сказал Витёк. — Учитель Волков. Не обижай.

— Я не обижаю. Я просто смотрю. — Марго усмехнулась. — Долго он протянет?

— Не твоё дело.

В вагон зашли втроём — Витёк впереди, Антон за ним, Марго и Барабашка следом. Проводница — тётка с лицом, изъеденным ненавистью ко всему живому — проверила билеты, буркнула: «Курить в тамбуре. Не буянить. Вещи под полку». И ушла в своё купе.

Их места — три боковых полки в середине вагона. Витёк занял нижнюю, Марго — среднюю, Барабашка — верхнюю. Антону досталась третья полка напротив — верхняя боковая, самая неудобная, без окна, с сеткой для багажа над головой.

— Новичкам — верхнюю боковую, — объяснил Витёк, расстилая простыню. — Традиция. Выдержишь первую ночь — считай, свой.

— А если не выдержу?

— Тогда поедешь обратно на попутках. И больше я с тобой не возьму.

Антон полез на полку. Она была узкой, жёсткой, пружины впивались в спину. До потолка — полметра. Садиться нельзя — головой в потолок. Только лежать или лежать на боку.

Он лёг. Закрыл глаза. Поезд дёрнулся, звякнули сцепки, поплыл перрон.

—

Первый час он лежал неподвижно, слушая, как разговаривает вагон.