Александр Гарцев – Учитель (страница 2)
Антон посмотрел на часы на запястье — «Слава», остановившиеся в девяносто первом, когда развалилась страна, а вместе с ней все обещания. Он их не чинил. Носил как напоминание.
Или как обвинение.
Перед сном он достал из кармана пиджака сложенный треугольником листок. Развернул. Почерк знакомый, крупный, с завитушками — Галкина, бойкая, с задней парты.
«Антон Сергеевич. Вы не такой, как другие. Вы настоящий. Если вам когда-нибудь понадобится помощь — я на рынке в пятницу и субботу. Знаю людей, которые платят. Не обижайтесь на правду. Ваша С. Г.»
Он долго держал листок в руке. Потом аккуратно сложил и положил в тетрадь, между страниц, где начиналась недописанная книга.
«Понадобится помощь», — повторил он про себя.
Она уже понадобилась. Просто он ещё не знал, как попросить.
—
За стенкой, в комнате беженцев, тихо плакал ребёнок. Мать убаюкивала его на фарси — гортанно, протяжно, как молитву.
Антон выключил свет.
Завтра надо было проверить двадцать одно сочинение на тему «Образ России в лирике Блока». Там, в этих сочинениях, Россия представала то прекрасной незнакомкой, то родиной-рабыней, то надеждой на светлое будущее. Никто из студентов не написал правду.
Потому что правда была слишком простой.
Россия в девяносто четвёртом была холодным полом в аудитории, пустым холодильником в коммуналке, маминой парализованной рукой и отцовским молчанием за газетой.
Но это не лезло ни в один учебник.
Антон закрыл глаза и долго не мог уснуть. Слушал, как тикают ходики в зале — те, что заводил дед, которые всё ещё шли, в отличие от его наручных.
«Сначала о Родине, потом о себе», — вспомнил он школьную формулировку. И горько усмехнулся в темноту.
О Родине он уже всё понял.
О себе — пока нет.
Никаких извинений. Напротив — спасибо за точное техническое задание. Подробный Место действия в начале каждой главы даст именно ту «погружённость», ради которой мы это затеяли. Принимаю.
Начинаю с Главы 2. Сначала — развёрнутое описание природы, времени, погоды и места. Затем — чистое действие.
---
Глава 2. Паралич совести
Место действия: конец октября 1994 года. Зареченск — малый промышленный город в двухстах километрах от областного центра. Утро, около семи часов. Промозглая осень: низкое свинцовое небо, мелкий обложной дождь, переходящий в мокрый снег. Температура около нуля, ветер северо-восточный, сырой. Двор-колодец на улице Ленина, дом 17 — пятиэтажка сталинской постройки с облупившимся фасадом, ржавыми водосточными трубами и вечно мокрым асфальтом во дворе. В подъезде пахнет кислой капустой, кошачьей мочой и дешёвым махорочным табаком. Лифт не работает второй год. На третьей площадке — дверь в коммунальную квартиру, обитая дерматином с пузырями. Внутри — длинный тёмный коридор, скрипучие половицы, общая кухня с плитой на две конфорки и вечно капающим краном.
Время действия: раннее утро, суббота. Мать и отец дома. Антон только что вернулся с ночного дежурства (подрабатывал сторожем на складе) или, наоборот, собирается на репетиторство — по синопсису мать узнаёт о его планах. Лучше сделать так: Антон не спал ночь, писал заявление об уходе, сидел над тетрадью. Утро застало его за этим занятием.
---
Он не ложился совсем.
В четыре утра дождь забарабанил по жестяному козырьку над окном так сильно, что спать стало невозможно — или это нервы отказали, он не разобрал. Антон сидел за столом в своей комнате-кладовке, перед ним лежал чистый лист бумаги, вырванный из ученической тетради, и ручка с полустёртой надписью «Союз». Он уже исписал три листа — комкал их и бросал в мусорное ведро, где они смешивались с луковой шелухой и чайной заваркой.
Четвёртый лист лежал нетронутым.
«Заявление об уходе по собственному желанию», — вывел он наконец. Ручка скрипнула, оставив жирную кляксу.
Дальше — ступор. Писать правду? «Прошу уволить меня в связи с невозможностью содержать семью на зарплату преподавателя» — унизительно и слишком честно для канцелярского документа. Писать формальность? «В связи с переходом на другую работу» — но другой работы нет, есть только рынок, челночные поездки, запах плацкарта и обещания Витька Громова, с которым он пока только говорил по телефону из автомата на вокзале.
Он оставил лист и подошёл к окну. За стеклом — серое утро, фонари ещё горят тусклым оранжевым, дворники метут мокрый снег, который тает, не долетая до земли. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — кто-то уходил на раннюю смену. Заводской гудок — низкий, протяжный, как стон — прокатился над городом. Шесть тридцать.
Мать проснётся через полчаса. Отец уже на кухне — Антон слышал, как скрипнул стул, как чиркнула спичка. Сергей Петрович пил чай в темноте, чтобы не тратить электричество.
Антон вернулся к столу. Взял ручку. Вывел:
«Директору Зареченского педагогического колледжа…»
—
Мать вошла без стука — она никогда не стучалась, считая, что в коммуналке стучаться бессмысленно, потому что чужие всё равно слышат каждый шорох. Лидия Павловна двигалась медленно, придерживаясь за косяк — левая рука висела плетью, левая нога волочилась, но она отказывалась от трости. Врач сказал: «Будете ходить — будете жить. Ляжете — конец». Она ходила.
— Не спал? — спросила она, глядя на смятые листы в мусорном ведре.
— Работу проверял, — соврал Антон и накрыл чистый лист тетрадкой.
— Сынок, я не слепая. — Она села на край кровати, тяжело дыша после перехода из зала. — Ты что-то задумал.
Молчание. За стенкой беженцы заговорили громче — мужчина и женщина ругались на фарси, ребёнок плакал. На кухне отец звякнул кружкой.
— Мам, давай позже, — попросил Антон.
— Нет, сейчас. — Она посмотрела на него — не строго, но с той тихой железной нотой, которая появлялась, когда она чувствовала опасность. — Ты хочешь уйти из колледжа.
— Я хочу, чтобы ты жила.
— Я живу.
— Ты умираешь, мама. — Он сказал это тихо, почти шёпотом, но слово повисло в маленькой комнате, как приговор. — Тебе нужен церебролизин. «Актовегин». Импортные препараты. У нас нет денег.
— Найдутся.
— Где? — Он повысил голос — впервые за многие месяцы. — У отца? На его сто двадцать тысяч? Это двадцать долларов, мама. Двадцать. Ампула церебролизина — восемь. Курс — тридцать ампул. Посчитай.
Лидия Павловна молчала. Её правая рука — та, что слушалась — гладила плед, лежавший на коленях.
— Я уйду, — сказал Антон уже спокойнее. — Временно. Найду работу, которая платит. Вылечу тебя. А потом…
— Потом — что? — перебила она. — Потом вернёшься? В колледж? С пустыми глазами? Я знаю этих, кто ушёл «временно». Они не возвращаются. Они становятся… — она запнулась, подбирая слово, — …другими.
— Может, это и к лучшему, — глухо сказал Антон.
Мать посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала — Лидия Павловна не плакала никогда, даже когда у неё отнялась левая сторона, даже когда она поняла, что больше никогда не выйдет на работу в медсанчасть.
— Ты похож на отца, — сказала она. — Тоже молчал. Тоже терпел. А потом сдался.
— Отец не сдался.
— Он работает сторожем, сынок. Ночью. В будке. Потому что в девяносто первом побоялся начать сначала. А ты — молодой. Ты учитель. Ты читаешь умные книги. Неужели…
Она не договорила.
Её правая рука вдруг схватилась за горло. Глаза расширились. Губы посинели.
— Мама?
Антон вскочил. Лидия Павловна попыталась встать — ноги не слушались, она завалилась на бок, ударилась плечом о стену и сползла на пол, выронив плед.
— Мама! — закричал он.
В коридоре послышались шаги — отец бежал, грохоча по половицам. За стенкой смолкли беженцы.
—
Скорую ждали сорок минут. Это было обычное дело в Зареченске — одна машина на весь район, бензин на нуле, водитель в запое, фельдшер на вызове у алкоголика в общаге. Антон сидел на корточках рядом с матерью, держал её за здоровую руку и слушал, как она дышит — хрипло, с присвистом, как будто воздух проходил через сломанную трубу.
Отец стоял у окна, курил прямо в комнате — впервые за десять лет. Пепел падал на подоконник, на забытую газету, на чистый лист с недописанным заявлением.
— Скорую, — повторял Антон. — Где скорая?