Александр Гарцев – Учитель (страница 1)
Александр Гарцев
Учитель
Персонажи
Антон Сергеевич Волков (28 лет)
Высокий, худощавый, в потёртом твидовом пиджаке, очки в тонкой оправе, на запястье — часы «Слава», остановившиеся в 1991. Всегда носит кожаную тетрадь в клетку.
Выпускник педагогического института, преподаватель русского языка и литературы. Живёт с родителями, мечтает о книге, но ставит долг выше амбиций. Стоик, внутренне раним, верит в слово как в инструмент преображения.
2. Виктор Ильич «Витёк» Громов (35 лет)
Коренаст, в кожаной куртке на молнии, золотая цепь скрыта под воротом, выбитый передний зуб, взгляд цепкий, спокойный. Говорит тихо, но каждое слово — закон.
Бывший комсомольский активист, после 1991 ушёл в «челноки». Возит текстиль, технику, лекарства. Знает все маршруты, таможни, «крыши». Не романтик, но хранит негласный кодекс: «слово — не воробей, а клятва».
3. Марина Юрьевна «Марго» Соколова (26 лет)
Красивая, острые скулы, рыжие волосы, крашенные хной, всегда в спортивном костюме или кожаной юбке, на поясе — пейджер, в руках — калькулятор и пачка долларовых купюр разного номинала.
Бывшая студентка Волкова, бросила колледж, выживает на рынке: переводит, торгует, договаривается. Цинична снаружи, внутри — ищет опору. Верит в «честный расчёт», а не в «высокие материи».
4. Аркадий Борисович «Кадет» Зорин (40 лет)
Короткая стрижка, холодные глаза, дешёвый костюм, под пиджаком — бронежилет. Говорит отрывисто, любит цифры и угрозы.
Учредитель ЧОП, контролирует ларьки, склады, «левые» поставки. Верит только в силу и расчёт.
5. Лидия Павловна Волкова** (58 лет)
Мама Антона, седые волосы в аккуратном пучке, бледное лицо, всегда в вязаной шали, голос тихий, но твёрдый. После удара — парализована левая сторона.
Медсестра, всю жизнь отдала семье и пациентам. Воспитала Антона в духе «сначала долг, потом себя». Её болезнь — катализатор ухода героя из колеи
Ирина Петровна Круглова (50 лет) — коллега-завуч. Прагматик, предупреждает: «Литература не кормит, но без неё мы звери». Олицетворяет институциональную верность.
Алексей «Барабашка» Петров (19 лет) — беспризорник с вокзала. Ворует, бегает, шутит. Становится «младшим братом» для Антона.
Доктор Семёнов (45 лет) — участковый терапевт в Зареченске. Выписывает маме импортные препараты, сухо комментирует: «Деньги есть — жизнь есть. Нет — учите молитвы».
Глава 1. Сначала о Родине…
Зареченский педагогический колледж помещался в бывшем купеческом особняке — красный кирпич, лепнина над окнами, чугунная лестница, стёртая до блеска подошвами трёх поколений. Внутри пахло меловой пылью, казённым мылом и чем-то сладковато-кислым — вечным запахом советского бюджетного учреждения, который не выветрили ни девяносто первый, ни девяносто третий, ни бесконечные переименования.
Октябрь девяносто четвёртого года выдался холодным. Батареи грели через раз. В аудитории номер семнадцать, где Антон Сергеевич Волков принимал зачёты по русской литературе второй половины девятнадцатого века, температура не поднималась выше четырнадцати градусов. Студентки сидели в куртках, поверх — вязаные жилетки, шарфы. Антон сам был в потёртом твидовом пиджаке, под ним — водолазка, под водолазкой — тонкая полоска холода, пробиравшая до лопаток.
— …так почему Раскольников целует ноги Соне? — спросил он, обводя взглядом полупустую аудиторию.
Из тридцати двух человек, числившихся в группе, пришли девятнадцать. Остальные — кто на рынке, кто по объявлениям о подработке, кто просто не нашёл денег на проезд. Зареченск стоял на дотациях, а дотации в девяносто четвёртом задерживали на три месяца.
Молчание. Девушки отводили глаза. Одна — Климова, отличница с большими серыми глазами — открыла рот, закрыла, полезла в сумку за сигаретами, хотя курить в аудитории строжайше запрещалось.
— Климова, не надо, — тихо сказал Антон. — Отвечай.
— Он… — Климова сглотнула. — Он признаёт её страдание. Как высшую форму… ну…
— Правды? — подсказал Антон.
— Да.
— Почему не к Разумихину? Не к Порфирию? Не к матери?
— Потому что Соня сама переступила, — вдруг выпалила с задней парты Галкина, бойкая, вечно в дешёвой косметике, с золотым зубом. — И он переступил. Только он для себя, а она для других. Вот он и…
Она запнулась, испугалась собственной смелости.
Антон посмотрел на неё дольше, чем на других. «Переступила — для других». В семнадцать лет такие вещи не формулируют случайно. Девочка уже торговала на рынке по выходным, он знал. Привозила из области джинсы, перепродавала, подрабатывала у челноков переводчицей — английский был сильный.
— Хорошо, Галкина. Продолжим на следующем занятии. Сдаём тетради.
Зашуршали страницы. Тетради — тонкие, в клетку, бумага серая, местами просвечивает. Антон складывал их в стопку, машинально отмечая, у кого новые обложки (дорого, не по карману), у кого старые, перевязанные резинкой. На дне стопки оказался листок, сложенный треугольником — не тетрадный, отдельный. Он сунул его в карман пиджака, не глядя. Записки от студенток стали привычкой за три года работы. Одни признавались в любви, другие просили пересдать, третьи — денег взаймы.
Он не открывал их при всех. И вообще старался не открывать.
В коридоре его догнала завуч Ирина Петровна Круглова — грузная, в строгом костюме, с папкой, перевязанной бечёвкой.
— Антон Сергеевич, минуту.
— Слушаю.
— Зарплату за август обещали на следующей неделе. Я только что из гороно. Сказали — ждите.
— Я жду, — сказал Антон без выражения. — Мама ждёт. Аптека не ждёт.
Ирина Петровна вздохнула, поправила очки.
— Я понимаю. Но вы держитесь. Без литературы мы звери. Сами знаете.
— Знаю.
Он не сказал ей, что уже два месяца тайком подрабатывает репетиторством — занимается с детьми новых русских из областного центра, два раза в неделю ездит на электричке, получает пять долларов за час. Что мамины лекарства — самые дешёвые, отечественные, которые уже не помогают, а только поддерживают. Что он продал свою библиотеку — Толстого, Набокова, Цветаеву — букинисту в Краснограде за четыреста тысяч, обесценившихся на следующий же день.
Не сказал.
Потому что Ирина Петровна была из тех, кто верит: литература спасёт мир. Антон когда-то тоже верил. Сейчас он верил только в то, что если мама не получит нормального лечения, то к весне её не станет.
—
Вечером он вернулся в коммуналку на улице Ленина — три комнаты на шесть человек, общая кухня, общий туалет, общая тоска. Родители занимали большую комнату с окном во двор. Когда-то здесь была отдельная квартира, но в девяносто втором отца сократили с завода, пришлось подселить квартирантов — семейную пару из Таджикистана, беженцев. Они жили в проходной комнате, отгороженные ширмой, и никогда не жаловались.
Мать, Лидия Павловна, сидела в кресле у батареи, укрытая пледом. Лицо бледное, левая рука безжизненно лежала на подлокотнике. Инсульт случился в апреле — после того, как она узнала, что Антон собирается уходить из колледжа «изучать жизнь». Тогда он ещё не решился. Теперь уже не мог не решиться.
— Сынок, — сказала она тихо. — Ты поел?
— Поел, мам.
— Не ври. Глаза синие.
Он действительно не ел — забыл, проверял тетради, потом репетитор, потом электричка. На кухне нашёл вчерашний суп, разогрел, поел прямо из кастрюли, стоя у окна. За окном — двор-колодец, гаражи-ракушки, брошенная «копейка» на кирпичах. Где-то лаяла собака. Где-то играла музыка — «Комбинация», кажется.
Отец, Сергей Петрович, сидел за столом в зале, читал газету «Аргументы и факты» — единственную, на которую ещё хватало подписки. Он вообще мало говорил в последнее время. Работал сторожем на складе, получал копейки, пил по выходным, но не запоем — так, чтобы уснуть и не думать.
— Сережа, — позвала мать. — Скажи хоть что-нибудь.
— Что говорить? — Отец отложил газету. — Деньги нужны. У нас их нет. Всё.
Он посмотрел на Антона. Взгляд был тяжёлый, но не злой — усталый.
— Ты бы уж решился, что ли. А то ходишь, как неприкаянный.
— Решусь, — сказал Антон.
Он ушёл в свою комнату — бывшую кладовку, шесть квадратов, окно в стену, кровать, стол, стул. Сел. Достал кожаную тетрадь в клетку — ту самую, что носил с собой всегда, где черновики будущей книги. Открыл на середине.
«Глава первая. Он проснулся от того, что часы остановились. Не будильник — старые настенные ходики, которые заводил ещё дед. Стрелки замерли на без пятнадцати шесть, и в этой неподвижности было что-то окончательное…»
Он прочитал написанное. Перечитал. Закрыл тетрадь.
Слово не спасало. Слово не кормило. Слово не покупало импортный церебролизин, который выписал участковый Семёнов, пожав плечами: «Деньги есть — жизнь есть. Нет — учите молитвы».