Александр Гарцев – Три лета (страница 2)

И улыбнулся — первый раз за два года.

Галя смотрела на мужа, на мандарины, на жёлтый свет лампы в коридоре и чувствовала странное — почти счастье. Не то, о котором мечтала Валя. Не то, которое искала Аля. А простое, тяжёлое, как мокрый снег на ветках.

Она вспомнила то лето в кафе, стакан лимонада, отца, который уходил с чужой тёткой. «Я не буду как мать», — сказала тогда Аля. А Галя подумала: «А я буду. И это не так страшно».

Потому что мать её, Мария Ивановна, умела любить. Не так, как в кино, — молча, через терпение, через пироги и ночные слёзы в подушку. Но разве это не любовь?

За окном падал снег — крупный, декабрьский. Кто-то на соседней койке плакал. Галя взяла дочку на руки и прошептала:

— Ты, главное, не бойся. Я с тобой.

Она не знала, что через пятнадцать лет Катя скажет ей: «Мама, ты такая скучная. Все тётки живут как люди — а ты?». Она не знала, что будет ещё много слёз, сомнений, чёрных дней. Но в ту минуту — в роддоме, с мандаринами и мужем в дверях — она была счастлива.

По-настоящему. В первый и не в последний раз.

---

Та зима запомнилась ей запахом мандаринов и хлорки. А ещё — тем, как Пётр мыл полы, когда она вернулась из роддома. Он делал это неумело, оставляя разводы, но старался. «Женское счастье, — подумала Галя, — это когда моют полы, пока ты кормишь ребёнка». Она не сказала этого вслух. Сказала: «Спасибо». Пётр кивнул и пошёл ставить чайник.

Глава 3. Валя. Первая любовь

Июль 1992 года выдался на редкость сухим и душным. Малаховка задыхалась в пыли, которая поднималась от каждой проехавшей машины и оседала на листьях берёз серым налётом. По вечерам над посёлком висела оранжевая мгла — так преломлялся свет фонарей сквозь мелкую взвесь. Слышно было сверчков, далёкий лай собак и иногда — гитару. Кто-то из местных парней собирался на лавочках, пел «Всё, что было, всё, что будет» и курил «Приму». Валя тогда носила волосы распущенными, потому что в косичках было «слишком по-деревенски». И ходила мимо этих лавочек с таким видом, будто она уже не здесь, будто она в Париже. Ей было семнадцать, и она ждала чуда.

Чудо появилось в середине июля. Его звали Денис.

Он приехал в Малаховку на электричке, с гитарой в чехле и кожаной курткой, которую никто не носил в такую жару. Денис снимал комнату у бабы Клавы, что на Красноармейской, — якобы практиковался перед экзаменами в МАИ. На самом деле он просто сбежал от родителей — инженеров, которые хотели, чтобы он стал «человеком», а он хотел быть рок-звездой.

Валя увидела его в первый раз у магазина «Продукты». Он стоял в очереди за хлебом и насвистывал «The Beatles». Она остановилась как вкопанная. У него был профиль — как у актёра из журнала, только нос чуть длиннее. И глаза — серые, с каким-то чертовским прищуром.

— Ты чего уставилась? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответила Валя и покраснела до корней волос.

— А если ничего, то проходи.

Она не прошла. Встала рядом, взяла батон «Нарезного» (хотя дома лежала буханка) и заплатила. Денис наконец повернулся, посмотрел на неё — сверху вниз, потому что был высокий — и усмехнулся:

— Знаешь «Битлз»?

— Конечно, — соврала Валя. Она слышала только одну песню — по телевизору в программе «Взгляд».

— Спорим, не знаешь?

Она не стала спорить. Просто сказала:

— Приходи сегодня на скамейки, сыграешь.

И ушла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

---

Он пришёл. С гитарой, с тремя банками пива «Жигулёвское» и с тем самым видом, будто весь мир ему должен. На скамейках уже сидела компания — местные парни с «Примой», девчонки в ярких лосинах. Валя надела любимое платье в горох — то самое, из маминого шкафа, — и накрутила волосы на бигуди. Аля, проходя мимо, фыркнула:

— Принцесса нашла принца. Только принц пьёт пиво и пахнет перегаром.

— Завидуй молча, — ответила Валя и выпорхнула.

Денис играл долго. Он перебирал струны, пел про «yesterday», про «all my troubles seemed so far away». Слова были английские, Валя почти ничего не понимала, но смотрела на его пальцы — длинные, красивые, — и ей казалось, что это и есть любовь.

Они сидели до трёх ночи. Потом пошли гулять по пустым улицам Малаховки, мимо спящих домов, мимо заборов с вишнями, мимо стройки, где торчали арматуры как ржавые цветы. Денис взял её за руку — просто так, будто всегда держал. И сказал:

— Ты особенная.

— Почему? — спросила Валя, хотя ответа не ждала.

— Потому что слушаешь.

Она не слушала. Она смотрела. Но какая разница?

Через неделю он поцеловал её — у неё дома, на кухне, пока мать была на работе. Поцелуй был долгим, мокрым, с присвистом. Валя открыла глаза и увидела, что Денис смотрит не на неё, а на своё отражение в стеклянной дверце шкафа. Она тогда не придала этому значения.

---

Август кончался быстро, как всегда, в Малаховке. Вишни осыпались, по ночам уже тянуло холодом, и Денис стал приходить реже. Он говорил, что готовится к сессии, но Валя видела его в центре посёлка — он сидел в компании каких-то других девчонок, с той же гитарой, с тем же пивом.

Она не ревновала. Она думала: «Я его единственная. Я особенная».

В сентябре она поняла, что беременна. Задержка, тошнота по утрам, странный вкус во рту — всё сложилось в одну страшную картинку. Она не пошла к врачу, боялась. Сначала хотела сказать Денису. Но когда пришла к нему в комнату у бабы Клавы, дверь ей открыла какая-то девица в его футболке.

— Денис спит, — сказала девица.

— Передай, что Валя приходила.

— Какая Валя?

Валя ушла. Не побежала, не заплакала. Пошла медленно, глотая пыль, пахнущую бензином и увяданием. По дороге зашла в аптеку, купила корвалол — больше ничего не было.

Дома она заперлась в ванной, села на край чугунной ванны и просидела так час. Потом вышла, улыбнулась матери и сказала:

— Мам, я, кажется, заболела.

---

Сделать аборт в 1992 году в Малаховке было делом нехитрым и страшным. Платная клиника в Москве стоила как две стипендии — неподъёмно. Оставалась бабка Зина, которая «проверяла» на дому. Ей платили деньгами или продуктами — банкой тушёнки, палкой колбасы.

Валя пришла к ней через подругу. Бабка Зина была маленькая, морщинистая, с руками, похожими на корни старого дерева. Она не задавала вопросов. Сказала только:

— Ложись, милая. Больно будет.

Было больно. Так больно, что Валя кусала подушку и молилась — хотя никогда не верила в Бога. Потом кровь, темнота, и голос бабки Зины: «Всё, вставай. Иди домой. Никому не говори».

Валя шла домой по вечерней Малаховке, держась за живот. Лужи были красными от заката, и ей казалось, что это её кровь вытекает на асфальт. Она не плакала. Она поклялась себе: «Больше никогда. Никто не сделает мне больно. Я сама буду выбирать. Я найду принца. Настоящего».

---

Мать узнала через неделю. Мария Ивановна пришла в ванную, где Валя отмокала в горячей воде, села на табуретку и сказала:

— Я знаю. Мне бабка Зина сказала, ты у неё была.

Валя молчала.

— Глупая ты, Валька. Глупая. — Мать заплакала — впервые при ней. — Ты бы сказала. Я бы помогла. Мы бы вместе.

— Что ты помогла бы? Рожать от этого козла? Чтобы он как отец по бабам шлялся?

— А ты думаешь, легко? — Мать вытерла слёзы подолом фартука. — Легко было смотреть, как он с той ходит? А я терпела. Потому что дети. Потому что семья.

— Ненавижу твоё терпение, — сказала Валя и ушла в комнату, хлопнув дверью.

Ночью она не спала. Слушала, как мать возится на кухне, как Аля ворочается на своей раскладушке, как Галя — та приехала на выходные с Петром — тихо разговаривает с мужем о каких-то детских распашонках.

«Они все терпят, — подумала Валя. — А я не буду. Я дождусь своего. Он придёт. Красивый, богатый, верный. И мы уедем. Далеко. В Париж. Или в Лондон. А они пусть живут тут, с их коммуналками и пирогами».

За окном завывала электричка. Где-то в конце посёлка лаяла собака. Валя натянула одеяло на голову и закрыла глаза.

Ей было семнадцать. Она не знала, что через год выйдет замуж за Леонида. Что будет битой. Что разведётся. Что потом будет ещё два мужа и Германия. Она не знала, что счастье — не в принце.

Но в ту ночь она верила. Это было последнее лето, когда она ещё могла верить по-настоящему.