Александр Гарцев – Три лета (страница 1)

Александр Гарцев

Три лета

Глава 1. Кафе «Встреча», июнь 1990 года

Запах лимонада в те годы был другим. Не этот пластиковый, приторный, из тетрапаков. Настоящий — жёлтый, с пузырьками, которые щипали язык и заставляли жмуриться. Его разливали из сифона в высокие гранёные стаканы, и солнце, врываясь в окна кафе, превращало каждый глоток в рассыпчатый свет.

— Галя, ты опять о своём, — сказала Валя и откинулась на скрипучий стул. На ней было платье в горох — слишком взрослое, но она стащила его из маминого шкафа. — Семья, дети, уют. Скукотища.

— А по-твоему, что не скукотища? — Галя, старшая, поправила выбившуюся из косы прядь. Ей было восемнадцать, и она уже чувствовала себя старухой. Вокруг неё всегда что-то сыпалось: волосы из косы, пуговицы, деньги из кошелька. Всё держалось как-то на честном слове.

— Любовь! — Валя взмахнула рукой, чуть не сбив стакан. — Чтобы сердце — бах! И ты летишь. Как в том фильме, ну, с Мироновым. Чтобы он под гитару, под луной...

— Он под гитару, а ты с пузом, — буркнула младшая, Аля. Она младше сестер, но она уже усвоила главный закон малаховского двора: красивые слова стоят дёшево.

Аля сидела на подоконнике, потому что четвёртый стул сломали ещё в прошлом году. Ноги её болтались, кроссовки стёрлись до дыр на носках. — Вы, старшие, всё сказки рассказываете. А по правде — мужикам от нас одно надо.

— Аля! — Галя покраснела.

— Что «Аля»? Я на рынке работаю, я знаю. Дядька Коля вчера сказал: «Подрастёшь — приходи, цепочку золотую подарю». Я ему: «Подари, я и так приду». А он засмеялся и сказал: «Хитрая».

Валя скривилась:

— Фу, какая мерзость. Золото, цепочки... Настоящая любовь не в золоте.

— А в чём? — Аля спрыгнула с подоконника, подошла к столу и взяла Валин стакан. Отпила. — В твоём Денисе, который обещал в Лондон, а сам к Светке из параллельного класса побежал? Или в том, что мать одна таскает мешки с картошкой, пока отец... — Она не договорила. Все трое посмотрели на дверь кафе.

Там, у входа, стоял отец. Николай Иванович. Весёлый, пьяный в стельку, обнимал за талию незнакомую женщину в красной кофте. Женщина смеялась, отец целовал её в щёку — громко, с присвистом. Потом заметил дочерей и махнул рукой:

— А, девки! Гуляйте, гуляйте. Я скоро.

И вышел, не заплатив за её лимонад. Женщина в красном даже не взглянула на них.

Мать, Мария Ивановна, сидела за соседним столиком. Она пришла раньше, заказала чай без сахара и теперь смотрела в стену. Лицо у неё было такое, будто она давно уже ничего не видит. Просто сидит и ждёт, когда закончится день.

— Вот, — сказала Аля тихо. — Любовь. Допивайте лимонад, пошли домой.

Галя взяла мать за руку, помогла подняться. Валя осталась сидеть, глядя в окно на пыльную улицу Малаховки, на чахлые берёзы, на мужика, который нёс ящик водки. Ей хотелось плакать, но она не умела.

Аля допила остатки лимонада, поставила стакан на стол и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Я никогда не буду, как мать. Никогда.

Эти слова повисли в воздухе вместе с запахом жареных пирожков из кухни. За окном кафе гремела эпоха — ларьки, кооперативы, первая жвачка «турбо», люди, которые верили, что завтра будет лучше. И три девочки, которые ещё не знали, что завтра будет длиной в тридцать лет.

Валя встала последней, поправила платье. На столе остался недопитый стакан — на донышке плавала муха. Тоненькая, июньская.

Они вышли на улицу. Солнце садилось, тени от сосен ложились полосами, как шлагбаумы. Мать пошла вперёд быстро, не оглядываясь. Галя догнала её, взяла под руку. Валя и Аля отстали на шаг.

— Я выйду замуж за иностранца, — вдруг сказала Аля.

Валя рассмеялась:

— За какого иностранца? Ты даже английский не учила.

— Выучу. И за границу уеду. Чтобы никого не жалеть и не зависеть.

Они прошли мимо доски объявлений. Кто-то искал сторожа, продавал щенков, обменивал комнату на машину. Сверху, на самодельном плакате, было написано фломастером: «Женское счастье — это когда тебя ждут».

Валя остановилась, прочитала вслух и хмыкнула:

— Глупость. Женское счастье — это когда ты ждёшь, и оно приходит.

Аля не ответила. Она смотрела вперёд, на мать, которая всё шла и шла, ссутулившись, будто несла на спине весь этот посёлок, весь этот вечер, всю свою жизнь.

Галя оглянулась на сестёр и улыбнулась — той улыбкой, которая всё понимает, но ничего не говорит. У неё был пирог в духовке. Пётр обещал зайти вечером. Пирог с капустой. И ей почему-то казалось, что это и есть главное.

Запах лимонада выветрился к полуночи. Остались только запах пыли на подоконнике, горечь табака от отцовской папиросы и соль. Много соли. Слёз тогда ещё не было. Они придут позже.

Глава 2. Галя. Жена инженера

Сентябрь 1991 года. Малаховка встретила осень не листопадом — гнилым мелким дождём, который заливал улицы по колено и превращал гравийные дорожки в кашу. Берёзы стояли жёлтые, но мокрые, как промокшие насквозь девчонки на остановке. Время дня — предвечернее, когда света уже нет, а лампы ещё не зажгли. В посёлке пахло углём, прелыми листьями и варёной картошкой из открытых форточек. Именно в такую погоду люди решаются на то, чего боялись летом: меняют жизнь.

Свадьбу сыграли в столовой завода «Радиодеталь». Серебряные ложки с чернью, компот из сухофруктов в алюминиевых кружках, котлеты, от которых пахло луком и ещё чем-то заводским. Галя была в простом белом платье — не свадебном, выпускном, ушитом по бокам. Фату ей одолжила тётя Зина, она же и вела стол, причитая: «Господь дал — Господь взял, а ты, Галюня, терпи».

Пётр сидел рядом, в единственном костюме, купленном на толкучке. Лицо у него было такое, будто он решал уравнение с тремя неизвестными. Родные Петра — мать-пенсионерка и двое братьев-близнецов — молчали, потому что все их разговоры были о дефиците и очередях. Гости Гали — сёстры, мать, несколько подруг по медучилищу — шумели, но быстро выдохлись. Алкоголя почти не было, только портвейн «Три семёрки» и самодельная настойка на калине.

— Горько! — крикнула Валя, которой уже стукнуло шестнадцать. Она пришла в том же платье в горох, но подкрасила ресницы тушью — первой в их семье.

Галя и Пётр поцеловались — коротко, в щёку. Потом ещё раз. Потом Галя подумала: «А могло бы быть иначе?» — и отогнала мысль.

Мать, Мария Ивановна, не пила. Сидела в углу, вытирала слёзы платком. Аля официантничала — разносила пирожки. Она уже тогда была деловая, даже в своём старом свитере, который тянул на пол. Гости спрашивали: «А это чья такая серьёзная?» — и Аля отвечала: «Своя». Никто не смеялся.

К восьми вечера всё кончилось. Молодых отвезли в «коммуналку» — восемнадцатиметровую комнату в доме барачного типа на окраине Люберец. Пахло там кошками, чужими голосами за стенкой и сыростью. Кровать была скрипучая, с панцирной сеткой. Обои — в зелёных розах, пузырящихся от плесени.

Пётр застеснялся. Галя легла в своей ночной рубашке — той, что с зайчиками — и отвернулась к стене. Она ждала, что он её обнимет. Он не обнял. Через полчаса уснул.

«Вот так, — подумала Галя. — Жизнь началась».

---

Прошёл год. Галя работала медсестрой в поликлинике № 3 — уколы, карточки, очереди. Пётр на заводе чертил детали, получал сто рублей плюс «тринадцатую» — нерегулярно. Деньги уходили на еду, на лекарства для матери (у той открылась язва), на редкие гостинцы сёстрам.

Домой Галя возвращалась к шести. По дороге заходила в гастроном, если были талоны на масло или крупу. В комнате она первым делом заваривала чай — без сахара, — потом садилась у окна и смотрела на улицу. Там, в лужах, отражался жёлтый свет фонарей. Редкие машины. Собака, привязанная к забору.

Пётр приходил позже, молча мыл руки, садился ужинать. Ел быстро, без разговоров. После еды выходил покурить на лестничную клетку — там, где пахло табаком и мочой. Галя, мыла посуду, переодевалась, ложилась.

И так — день за днём.

Однажды, зимой, когда снег лежал по колено и автобусы не ходили, Галя пришла домой в слезах. В поликлинике умер старик — прямо на приёме, у неё на глазах. Она его растирала, делала непрямой массаж сердца, но он не дышал. Врач сказал: «Ничего страшного, Галя, привыкнешь».

Она не хотела привыкать.

Пётр в тот вечер пришёл рано, потому что завод встал — не было комплектующих. Увидел её красные глаза, сел рядом. Помолчал. Потом взял её руку и положил себе на колено. Не сказал ни слова. Просто сидел и гладил её пальцы — шершавые, с заусенцами, в запахе йода.

Галя уткнулась ему в плечо и заплакала. Он не успокаивал, не говорил «всё будет хорошо». Он просто был. Тёплый, твёрдый, как старая сосна.

Ночью они впервые по-настоящему стали мужем и женой. Неловко, тихо, почти без звуков. А потом Пётр сказал:

— Ты хорошая, Галь.

— Дурак, — ответила она.

И уснула у него на груди.

---

Весной 1992 года Галя поняла, что беременна. Она боялась сказать Петру — денег нет, в комнате не развернуться. Но он, узнав, кивнул и через неделю принёс доски. Начал отгораживать угол — делать детскую.

— Сын будет? — спросила Галя.

— Дочь, — ответил Пётр. — Я хочу дочку.

Она родила дочь Катю в декабре, в роддоме, где не было горячей воды. Петр приехал на следующий день с мандаринами — зелёными, кислыми, но дорогими. Положил их на тумбочку, посмотрел на девочку и сказал:

— Ну вот, Галь. Семья.