Александр Гарцев – Три лета (страница 3)
---
Август кончился. Потом пришёл сентябрь, и листья на берёзах стали жёлтыми, как старая бумага. Валя больше никогда не носила платье в горох. Оно висело в шкафу до 1995 года, пока мать не отдала его какой-то соседке. Соседка была довольна: «Хорошее платье, девчачье». Валя не возражала. Ей казалось, что та, прежняя Валя, умерла вместе с той кровью на простынях бабки Зины. Но это было не так. Она просто спряталась глубоко. И будет ждать своего часа ещё много лет.
Глава 4. Аля. Уроки выживания
Декабрь 1993 года. Зима пришла внезапно — не снегом, а лютым холодом, который пробирался сквозь щели в рамах, сквозь драные валенки, сквозь дырявые надежды. Малаховка стояла серая, обледенелая, сосульки на крышах висели как ножи. Время дня — раннее утро, когда света нет, а фонари уже погасли. Воздух пах железом и углём — в посёлке топили чем попало, и чёрный дым стелился низко, ел глаза. Аля выходила на улицу в пять утра, чтобы успеть на электричку до Москвы. Ей было тринадцать лет, она ходила на рынок торговать джинсами — потому что мать не могла прокормить троих, а отец умер, оставив долги и горькое чувство ненужности.
Отец умер в девяностом. Скорая приехала через час, врач сказал: «Инфаркт, запустили». Аля тогда стояла в коридоре и смотрела, как мать достаёт из тумбочки сберкнижку — на похороны. На отце был его любимый свитер, тот самый, который мать вязала всю осень, а он потом носил и хвастался: «Жена постаралась». Аля не плакала. Она вспомнила женщину в красной кофте, его пьяный смех, мать, сидящую в кафе с пустым чаем. И подумала: «Одним козлом меньше».
Но ночью, когда все уснули, она прижалась к стене и заплакала. Сама не поняла почему. То ли от жалости к матери, то ли от того, что папа больше не обнимет — пьяный, весёлый, пахнущий «Примой» и чужими духами. Она ненавидела его и любила одновременно. Это разрывало её на части.
После похорон мать вышла на фабрику — упаковщицей. Зарплаты хватало на хлеб, картошку и иногда — на кефир. Галя уже была замужем, жила в Люберцах, присылала по сто рублей, но их хватало на неделю. Валя училась в ПТУ, красилась и думала о любви. Аля осталась за старшую. В двенадцать лет она умела стирать, готовить щи, штопать носки и считать копейки. Она же и забирала мать с работы, когда та напивалась — от безысходности, от боли, от усталости.
— Мам, вставай, — говорила Аля, поднимая её с лавки у проходной. — Пошли домой.
— Алечка, доченька, — мычала мать. — Ты у меня умница. Ты не будь как я. Не будь.
— Не буду, — отвечала Аля и вела её по тёмной улице, мимо спящих домов, мимо заборов с цепными собаками.
---
Рынок в Москве, на Тишинке, был для Али вторым домом. Она приезжала туда с соседкой тётей Раей, которая торговала китайскими дублёнками. Аля получила место у входа — ящик с джинсами, честно купленными на последние деньги. Джинсы были «фирменные» — подделка под «Wrangler», но в Малаховке никто не знал разницы. Она продавала их по пятьсот рублей, навар — сто пятьдесят. Если удавалось продать пару в день — был праздник.
Рынок пах потом, дешёвой парфюмерией, жареной картошкой и чем-то ещё — опасностью. Здесь люди теряли совесть так же легко, как бумажники. Аля быстро научилась смотреть в глаза, улыбаться и врать. «Настоящие американские, из-под полы», — говорила она толстой тётке с сумкой-тележкой. И тётка верила, потому что Аля смотрела честно.
Она боялась не обмана, а мужчин. Их взглядов, которые ползали по ней как мухи. В тринадцать она уже выглядела на шестнадцать — длинные ноги, худые руки, лицо с острыми скулами, которое не умело ещё быть женственным, но уже не было детским. К ней подходили. Часто.
— Девочка, а цена? — спрашивал мужик с золотым зубом, но смотрел не на джинсы.
— Пятьсот, — отвечала Аля, не опуская глаз.
— А может, договоримся? — он клал руку на ящик, пальцы толстые, с перстнем.
— Цена договорная. Пятьсот.
— Я про другое, — он улыбался масляно.
— А я про джинсы. Берите или отойдите.
Он отходил, но не сразу. Иногда возвращался снова. Аля знала: если показать страх — пропала. Она смотрела так, будто за её спиной стоит брат-качок. Брата не было. Был только холодный расчёт и память о материнских слезах.
---
Дядька Коля с соседнего прилавка торговал цепочками — золотыми, тонкими, китайскими. Ему было под пятьдесят, живот, лысина, но он знал толк в деньгах и в женщинах. Алю он приметил сразу.
— Ты, мелкая, голодная? — спросил он однажды, протягивая пирожок с мясом.
— Нет, — соврала Аля, хотя живот сводило от голода.
— Ешь, не стесняйся. Я своих не бросаю.
Она взяла. Пирожок был тёплый, с перцем. Она ела медленно, чувствуя, как желудок принимает еду как чудо. Дядька Коля смотрел и улыбался. Не масляно — почти по-отечески.
— Ты, главное, не пропадай. Если что — приходи. Помогу.
— Зачем вам? — спросила Аля, жуя.
— Дура ты ещё. — Он засмеялся, покачал головой. — Потому что жалко. У самого дочка такая же.
Но потом он начал дарить подарки. Сначала значок с серпом и молотом — смешной, «пионерский». Потом заколку для волос — пластмассовую, с цветком. Потом золотую цепочку. Тонкую, дешёвую, но для Али — несметное сокровище.
— Примерь, — сказал он и протянул цепочку.
Аля надела. Цепочка грела шею. Она посмотрела на дядьку Колю и спросила прямо:
— Что вам за это будет?
Он опешил. Потом засмеялся снова, но уже не по-доброму:
— Умная, да. А ничего. Просто так. Носи.
Она носила. А когда он через неделю попытался обнять её за плечи, она сказала:
— Уберите руку. Я не продаюсь.
— А цепочка? — он обиделся.
— А цепочка — ваш подарок. Я не просила.
Он злился, но отстал. Больше не дарил, не угощал. Но и не трогал. На рынке Аля получила прозвище «Железная» — за то, что не улыбалась мужикам и не брала лишнего. Она не знала, что это прозвище останется с ней на всю жизнь. Что «Железная Аля» будет давить на мужчин, выжимать из них квартиры и доли, а потом бросать, как пустые консервные банки. Она ещё не знала, что железо ржавеет. Что внутри него — пустота.
---
Зимой 1993 года случилось то, что Аля запомнила навсегда.
Мать не пришла с работы. Она иногда задерживалась — в компании соседок, у бутылки портвейна. Но в этот раз было уже десять вечера, а её всё не было. Валя была у подруги. Аля одна сидела на кухне, смотрела на часы и считала удары сердца.
Она пошла искать сама. По тёмной Малаховке, мимо закрытых магазинов, мимо голых деревьев, мимо остановки, где торчали пьяные. Она нашла мать на скамейке у гастронома — ту самую скамейку, где та сидела с отцом когда-то. Мария Ивановна лежала на боку, лицом в снег. Её пальто было расстёгнуто, из кармана торчала бутылка — пустая.
Аля опустилась на колени, перевернула мать. Та была жива — дышала, пахла перегаром и морозом. Глаза открылись, мутные, невидящие.
— Мам, вставай, — сказала Аля. Голос не дрожал. — Замёрзнешь.
— Оставь, доченька, — прошептала мать. — Пусть...
— Не оставлю. Вставай.
Аля подняла её, поставила на ноги. Мать была тяжёлая, безвольная. Они шли медленно, как в замедленной съёмке. Снег хрустел под ногами. Где-то лаяла собака.
— Мам, — сказала Аля, когда они уже подходили к дому. — Ты зачем пьёшь?
— Чтобы не думать.
— О чём?
— О нём. Об отце твоём. О том, как он с той... — Мать всхлипнула. — И о том, что я его всё равно люблю. Дура.
Аля остановилась. Посмотрела на мать — на её седые волосы, на морщины, на распухшее лицо. И впервые в жизни ей стало не жалко, а страшно. Не за мать — за себя. Потому что она поняла: любовь может быть такой. Глупой. Слепой. Уничтожающей.
— Мам, — сказала она твёрдо. — Я никогда никого не полюблю так, чтобы страдать. Поняла?
Мать посмотрела на неё мутными глазами и вдруг улыбнулась:
— Не зарекайся, дочка. Не зарекайся.
Они вошли в дом. Аля раздела мать, уложила в постель, поставила чайник. Сама села на кухне, сжала кулаки. Внутри поднималось что-то горячее, злое, похожее на ненависть. Но не к матери. К отцу. К этой жизни. К тому, что женщины должны терпеть.
«Я вырвусь, — подумала она. — Я буду сильной. Я никому не позволю меня унижать. Я сама буду выбирать. Мужчины — это ресурс. Как джинсы. Взяла — использовала — выбросила».
Она не знала, что через двадцать лет будет сидеть на вилле в Испании, одна, с дорогим бокалом и пустой душой. Что мужчины, которых она использовала, научат её главному уроку: нельзя использовать того, кто тебя не любит. А если он тебя не любит — то и ты не выиграла. Ты просто осталась одна.
Но тогда, в декабре 1993 года, она была уверена, что права. И эта уверенность грела её лучше, чем батарея, которая еле дышала.
---
Та зима запомнилась Але не снегом и не морозом. Она запомнилась железным вкусом во рту — вкусом решения. Аля решила, что станет другой. Не матерью, не Валей, не Галей. Своей. Она не знала, что это решение — самое дорогое, которое она когда-либо принимала. Потому что за право быть «своей» она заплатит всем — счастьем, покоем, способностью любить. Но платить она научилась рано. И платила всю жизнь.