Александр Гарцев – Служу России (страница 3)

Пауза. Бритый скалится, но не нападает. Сутулый отводит взгляд.

— Передам, — говорит бритый. — Но ты, Хасанов, зря. Он тебя в порошок сотрет.

— Сотрет — значит, сотрет. Но перед этим я выбью ему второй глаз. А первый, как помню, у него и так косит.

Бритый смеется — натянуто. Уходит. Джип уезжает, оставляя за собой облачко сизого дыма.

Марат смотрит вслед. Сжимает кулаки. Костяшки белеют.

Война началась. Не по правилам, без свидетелей, без камер. Один против своры. И у своры есть деньги, связи и Сурков в кармане.

А у Марата есть только память отца, девятилетка за спиной и женщина, которую он почти не знает, но уже не может забыть.

Он заходит в зал. Включает свет. Татами ждут.

Бой только начинается.

Глава 3. Диалог на пепелище

Поздний вечер. Небо над промзоной низкое, черное, без единой звезды — будто кто-то накрыл город крышкой. Ветер срывается с пустыря, несет запах горелой проводки, мазута и сырого бетона. Где-то вдали гудит завод — глухо, монотонно, как больной зверь. Фонарей здесь нет, только лужи, в которых отражается далекое зарево трассы, да редкие окна гаражей, заколоченные фанерой.

Место действия — заброшенный гаражный комплекс на северо-западной окраине. Когда-то здесь ремонтировали фуры, теперь ржавые каркасы, битое стекло, груды покрышек. Воздух тяжелый, сырой. Каждый шаг хрустит гравием. Если прислушаться — слышно, как где-то под ногами течет вода по трубам. Или это не вода?

Марат не хотел приходить. Три дня он не отвечал на звонки, сменил сим-карту, спал в гараже на раскладушке, питался бутербродами из круглосуточного ларька. Но сегодня утром нашли Фитиля. Не Дениса — его мать. Позвонила, рыдала: «Они сказали, что убьют сына, если вы не придете. Марат Ильдарыч, умоляю...»

Он пришел.

Сейчас он стоит у входа в гараж №13. Дверь — железный лист, покореженный, с петлями из арматуры. Изнутри — тусклый свет, пахнет сыростью и старыми тряпками. Сзади — никого. Корявый умный: он знает, что Марат не приведет подкрепление. У Марата нет подкрепления.

Он толкает дверь. Та открывается с протяжным скрипом, похожим на стон.

Внутри — огромное пространство бывшего СТО. Яма посередине, заваленная досками. В углу — проржавевший подъемник. На стенах — масляные разводы, похожие на карты неведомых материков. В центре — стол, два стула, бутылка водки, два граненых стакана. И над всем этим — одна лампочка на проводе, которая раскачивается от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени.

За столом сидит КОРЯВЫЙ. Вадим Сергеевич Корчагин. Сорок один год, коренастый, прихрамывает на правую ногу — старая пуля в бедре, которую ему оставил Марат при задержании. На нем дорогой, но слегка немодный костюм — пиджак в полоску, рубашка без галстука. Волосы зачесаны назад, на лице — улыбка, которая не касается глаз. Глаза у Корявого разные: правый — карий, спокойный, левый — мутноватый, с бельмом, косит в сторону. В народе за это и прозвали «Корявый».

— Заходи, заходи, — голос у него мягкий, почти ласковый. — Не бойся. Не трону.

Марат входит. Не садится. Останавливается в трех метрах от стола — дистанция удара.

— Где Фитиль? — спрашивает он тихо.

— Жив твой Фитиль. Пока жив, — Корявый разливает водку по стаканам. — Садись, Марат. Поговорим как мужики.

— Мы с тобой не мужики. Ты уголовник. Я — бывший опер.

— Бывший, — Корявый усмехается, поднимает стакан. — Ключевое слово. Я, знаешь, тоже был бывший. Бывший зек. А теперь — вон, смотри.

Он разводит руками, показывая на убогий гараж.

— Не фонтан, согласен. Но это временно. Город мой будет. Понял? Весь.

— Понял, — Марат не двигается. — Ты позвал меня хвастаться?

Корявый ставит стакан не выпив. Смотрит на Марата в упор — правым глазом, левый бельмом скользит куда-то в сторону.

— Я позвал тебя предложить. Работай на меня. Ты волк. А волку в городе без стаи — смерть. Система тебя выкинула, как котенка в помойку. А я возьму. Будешь моим замом по безопасности. Деньги, бабы, уважение. Забудь про эту шаромыгу-журналистку, найду тебе другую. Моложе.

Марат молчит. Внутри все закипает — не от предложения, от того, что Корявый упомянул Наташу. Значит, следили не только за ним. Значит, она уже в игре.

— Я сказал: нет, — роняет Марат. — И ты это знал до того, как позвал.

Корявый тяжело вздыхает. Встает из-за стола. Хромота заметна — он переносит вес на левую ногу, правая волочится. Подходит к Марату вплотную. Запах от него — дешевый одеколон и табак.

— Ну и где твоя Родина, Хасанов? — спрашивает Корявый. Голос уже не мягкий — в нем насмешка, злая, плевковая. — Служил ты, служил. Кровью, потом. А она тебя — хрясь! И выкинула. Как патрон использованный. А мы своих не бросаем. Вот в чем разница, между нами. Понял?

Марат смотрит в его разноцветные глаза. Слышит, как где-то наверху ветер бьет железом. Чувствует запах масла и ржавчины.

— Понял, — говорит он наконец. — Ты прав. Разница есть.

— Ну? — Корявый скалится. — Соглашайся, Марат. Не будь дураком.

— Я не о том, — Марат делает шаг назад. — Разница в том, что я служил не погонам. Я служил людям. А ты служишь только своему карману. Своих не бросаешь? А своих у тебя нет. Есть только шестерки, которые боятся тебя до усрачки.

Тишина. Лампочка качнулась, тени метнулись по стенам.

Корявый перестает улыбаться. Лицо его становится тяжелым, злым. Бельмо на левом глазу будто пульсирует.

— Зря, — говорит он глухо. — Зря ты так, Хасанов.

— Я всегда так, — Марат разворачивается и идет к выходу. Спиной чувствует взгляд — два глаза, один косой, горят ненавистью.

— Значит, будем ломать по-другому, — бросает Корявый в спину. — Я тебя сломаю, Хасанов. Не через силу — через баб. Через твою Наташу. Через Фитиля. Через всех, кого ты любишь. А ты смотреть будешь. И вспомнишь этот разговор.

Марат останавливается у двери. Не оборачиваясь, говорит:

— Если тронешь Наташу — я тебя убью. Не посажу. Не задержу. Убью. И плевать мне на ментовку, на прокуратуру, на твоих покровителей.

— Угрожаешь? — Корявый смеется — коротко, лающе.

— Обещаю, — Марат выходит в ночь.

Снаружи ветер ударил в лицо — холодный, злой. Марат делает несколько шагов, останавливается у ржавого каркаса. Дрожит — не от холода. Злость клокочет, застилает глаза. Он бьет кулаком по железной балке — раз, второй. Кровь размазывается по ржавчине.

Он вспоминает лицо Наташи — спокойное, с темными глазами. Часы на ее запястье, тикающие в ритме его сердца. Он втянул ее в это. Еще до того, как понял.

Телефон — новая сим-карта — молчит. Хорошо. Значит, ее пока не тронули.

Марат идет прочь от гаражей, в сторону города. Там, за пустырем, горят окна многоэтажек — чужие, равнодушные. Там люди пьют чай, смотрят сериалы, живут своей мирной жизнью, не зная, что где-то в промзоне только что началась война.

Не война. Охота.

Корявый будет преследовать его. Ударит по самому больному. Марат знает эту тактику — сам учил молодых: «Дави на слабое место, противник сам приползет».

Слабое место Марата — те, кого он не может защитить.

Он идет быстрее. Надо предупредить Наташу. Надо увести Фитиля. Надо найти Степана — Бухгалтера, правую руку Корявого. Ходят слухи, что Степан недоволен: Корявый слишком много берет на себя, слишком много жрет.

Марат не знает, повезет ли. Но выбора нет.

Он входит в спальный район. Вокруг — пятиэтажки, детские площадки, пустые скамейки. Где-то играет музыка из открытого окна — старая, душевная. «Ах, какая женщина, — поет Шуфутинский, — какая женщина…»

Марат усмехается горько. Какая женщина. Та, которую он втянул в ад.

Он заходит в подъезд, поднимается на пятый этаж — не к себе, к Геннадию Петровичу. Старый инструктор, фонд ветеранов. Тот, кто знает всё про Суркова. Тот, кто может помочь.

Дверь открывается сразу. Геннадий Петрович — седой, сутулый, в старой фуфайке. Смотрит устало, но без удивления.

— Заходи, Марат. Чай будешь?

— Буду, — Марат переступает порог. — Только крепкий. И разговор есть.

Дверь закрывается. В коридоре пахнет старыми книгами и валерьянкой.

А где-то в промзоне, в гараже №13, Корявый допивает водку один. Ставит стакан, смотрит на пустой стул. Улыбается — криво, зло.

— Сломлю, — шепчет он. — Обязательно сломлю.

Лампочка гаснет.