Александр Гарцев – Служу России (страница 5)

Фургон уезжает.

На асфальте остается телефон Дениса — экран треснул, на нем — сообщение от Марата:

«Фитиль, будь осторожен. Не ходи один»

Не прочитано.

Кабинет Суркова. Час спустя.

Сурков сидит, обхватив голову руками. Перед ним — конверт с деньгами, не тронутый. Трубка телефона — у уха.

— Он не уедет, — говорит Сурков в трубку. Голос его — жалкий, плаксивый. — Что делать? Он меня раскусил. Он знает про данные.

В трубке — спокойный, железный голос Корявого.

— Ничего он не знает. Трусишь, Сурков. А зря. Я уже всё решил. С ним скоро будет не до тебя.

— Что ты решил?

— Скоро узнаешь. Твоё дело — молчать. И подписывать, что я скажу. Понял?

— Понял, — шепчет Сурков.

Корявый бросает трубку.

Сурков сидит в тишине. В окно бьет солнце — белое, безжалостное. Ему холодно. Он дрожит.

Он вспоминает, как десять лет назад принимал присягу. Стоял в этом же здании, в форме, с выправкой. Клялся. Верил.

Теперь он навоз. И знает это.

Но ничего не может изменить.

Глава 5. Укрытие

Четверг, три часа ночи. Небо над городом — как вывернутая наизнанку бархатная подкладка: ни звезд, ни луны, только сплошная чернильная муть. Дождь перестал еще вечером, но воздух остался мокрым, липким, он оседает на коже холодной пленкой. Тишина такая плотная, что слышно, как где-то за три квартала сигналит машина — далеко, будто с другой планеты.

Место действия — дом ветеранов МВД на окраине. Двухэтажный особняк из красного кирпича, построенный еще при царе, переживший революцию, войну и перестройку. Внутри пахнет старостью, нафталином и борщом. Лестница скрипит на каждой ступеньке. Коридоры длинные, темные, с портретами седых мужчин в форме. Часы на стене бьют каждый час — тяжело, с надрывом, как кашель старика. Здесь время течет медленно, и смерть стоит за плечом каждого постояльца.

Марат пришел в дом ветеранов за час до полуночи. Геннадий Петрович открыл дверь без звонка — ждал. Старый инструктор был в растянутом свитере и домашних тапках, лицо — серое, усталое, но глаза — живые, цепкие.

— Заходи, Марат. Я комнату приготовил. В подвале, там сыро, но тепло. И не найдут.

— Как Денис? — Марат переступил порог, и сразу на него навалился запах — лекарства, старая древесина, мятный чай. Запах умирания, прикрытый уютом.

Геннадий Петрович вздохнул — тяжело, со свистом.

— Ничего не знаю. В больнице он, в реанимации. Нашли в фургоне, избитого, с проломленной головой. Жить будет, врачи говорят. Но долго восстанавливаться.

Марат закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось — тонкая нить, которая держала его на плаву последние дни. Денис. Фитиль. Мальчишка, который смотрел на него как на бога. Который остался, когда все отвернулись.

— Это я виноват, — сказал Марат глухо. — Я втянул его.

— Не ты, — Геннадий Петрович положил руку ему на плечо — сухую, горячую. — Корявый. И Сурков. Ты жертва, как и он. Пойдем, спустимся вниз. Я чай поставлю.

Они спустились в подвал. Комната оказалась бывшей котельной — беленые стены, трубы по углам, старая железная кровать с панцирной сеткой. Стол, стул, лампа на прищепке. Но было чисто, и на подоконнике стояла герань в горшке — живая, зеленая, нелепая в этом склепе.

Марат сел на кровать. Панцирная сетка жалобно скрипнула.

— Спи, — сказал Геннадий Петрович. — Завтра будем думать. Ты нужен свежим.

— Не усну.

— А ты попробуй. Я наверху, на посту. Если что — стукну.

Геннадий Петрович ушел, оставив дверь приоткрытой. Сверху тянуло запахом борща и тихим бормотанием телевизора — кто-то из ветеранов не спал, смотрел ночной канал.

Марат лег, не раздеваясь. Глаза закрылись сами — веки тяжелые, как свинцовые. Но сон не шел. В голове крутились картинки: Денис в луже крови, Сурков с дрожащими пальцами, Корявый с косым бельмом. И Наташа. Ее лицо, ее часы, ее голос: «Не пропадайте, Марат».

Он уснул под утро — тяжелым, черным сном без сновидений.

Разбудил его шорох. Марат открыл глаза — тело свело от холода и неудобной позы. В комнате было серо — утро за окном только начиналось, и свет пробивался сквозь закопченное стекло под потолком. Часы наверху пробили восемь — звонко, рассыпчато.

Шорох повторился. Кто-то возился на лестнице, тяжело дыша, что-то неся.

— Геннадий Петрович? — позвал Марат, садясь.

В проеме двери показалась фигура — не Геннадий. Женская. Темное пальто, волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — развод грязи. Наташа.

Она держала в руках пластиковый пакет и аптечку — старую, советскую, с красным крестом.

— Привет, — сказала она тихо. — Геннадий Петрович попросил принести. И перевязать тебя.

Марат посмотрел на свою руку — правую, ту, которой бил по балке. Костяшки распухли, кожа лопнула, кровь запеклась черными корками. Он даже не чувствовал боли — привык.

— Не надо, — сказал он. — Само пройдет.

— Ничего не пройдет. Дай руку.

Голос у нее был спокойный, но с ноткой стали — как у человека, который не привык, чтобы ему перечили. Марат нехотя протянул руку. Наташа села на стул у кровати, развернула аптечку. В подвале запахло йодом и чем-то сладким — может быть, ее духами.

— Больно будет, — предупредила она, смачивая ватку йодом.

— Привык.

Она начала обрабатывать раны — аккуратно, но без лишней нежности. Профессионально. Марат смотрел на ее руки — длинные пальцы, коротко стриженные ногти, ни колец, ни лака. И часы — отцовские, старинные, с механическим тиканьем. В тишине подвала тиканье было слышно особенно отчетливо: тик-так, тик-так, как второе сердце.

— Откуда ты узнала, где я? — спросил Марат.

— Геннадий позвонил. Сказал, что тебе нужна помощь. Я приехала.

— Ночью?

— А что такого? — она подняла на него глаза — темные, внимательные, с кругами под ними от бессонницы. — Я и не сплю почти.

Он хотел спросить почему, но не спросил. Вместо этого спросил другое:

— Ты что-то знаешь про Корявого?

Наташа замерла на секунду — едва заметно, ватка застыла в воздухе. Потом продолжила.

— Знаю, — сказала она негромко. — Я же сказала: собираю цифры. На него есть досье. На его фирмы. На транши. На то, кому он платит.

— Суркову?

Она промолчала. Но это молчание было громче слов.

Марат вдруг почувствовал странную легкость — от того, что она здесь, от того, что ее пальцы касаются его руки, от того, что в этом сыром, темном подвале есть кто-то, кто не боится, кто не предал.

— Ты рисковала, — сказал он. — Приходя сюда. Корявый следит за мной. Мог следить и за тобой.

— Пусть, — Наташа накладывала бинт — ровно, туго, как учили в институте, наверное, на курсах первой помощи. — Я не из тех, кто прячется.

— Я заметил.

Она закончила, убрала аптечку. Сидела, смотрела на него. В ее взгляде было что-то — не жалость, нет. Понимание. Как будто она видела его насквозь, сквозь кожу и ребра, до самого сердца, где застряла пуля, которую не вынуть.

— Марат, — сказала она. — Ты не один.