Александр Гарцев – Служу России (страница 4)

Глава 4. Предупреждение сверху

Среда, полдень. Осеннее солнце бьет в окна под острым углом — белое, безжалостное, выбеливающее краски. Небо высокое, но не чистое: по нему плывут рваные облака, похожие на дым от пожаров. Ветер стих, воздух застыл, стал плотным и тяжелым, как перед грозой. Город замер в неестественной тишине — даже птицы не поют.

Место действия — административный центр, здание ГУ МВД. Сталинская высотка с колоннами, лепниной и высокими дверями. Внутри пахнет полиролью, казенным мылом и старыми бумагами. Коридоры длинные, с мраморным полом, где каждый шаг отдается эхом. Кабинеты — с дубовыми панелями, портретами президента и министра, тяжелыми шторами. Здесь время течет иначе — медленно, вязко, как смола. Каждый час — вечность.

Марат не спал вторые сутки. Точнее, спал урывками — на стуле у Геннадия Петровича, поджав ноги, чутко, как зверь в загоне. Просыпался от каждого шороха, от скрипа половиц, от того, как где-то на лестничной клетке хлопала дверь.

Сегодня утром пришло сообщение. Не от Корявого — от Суркова.

«Марат. Встретимся в 13:00. Вход с торца, черная дверь. Без оружия. Вопрос жизни и смерти. Сурков»

Марат долго смотрел на экран. Пальцы чесались набрать: «Пошел ты». Но он понимал: если Сурков зовет — значит, что-то случилось. Что-то, что нарушило его бюрократическую безмятежность. И Марат хотел знать — что.

Геннадий Петрович отговаривал:

— Не ходи. Это ловушка. Они с Корявым — одна шайка. Сурков тебя либо убьет, либо подставит.

— Если я не пойду, — ответил Марат, завязывая шнурки на берцах, — они решат, что я сломался. А сломанного зверя добивают быстрее.

Сейчас он стоит у торца здания — там, где черная металлическая дверь без опознавательных знаков. Сердце колотится ровно, но глухо, как будто не в груди, а где-то в горле. Он сжимает и разжимает кулаки — костяшки ноют от вчерашнего удара о балку. Кожа стянута запекшейся кровью.

Он без оружия. Но оружие — не только пистолет. Оружие — это то, что внутри. Злость. Память. Обещание, данное отцу на смертном одре: «Будь человеком, сын. В любой форме».

Он стучит. Дверь открывается беззвучно — за ней лифт, такой старый, что пахнет машинным маслом. Марат входит. Едет на четвертый этаж. Выходит, в коридор, где никто не ходит. Где на дверях нет табличек.

Кабинет Суркова — в конце коридора, слева. Дверь приоткрыта. Марат толкает ее, входит.

Кабинет — идеальная копия всех кабинетов начальников, которых Марат видел за семь лет. Дуб, кожа, флаг. На столе — тяжелый прибор для письма из янтаря. В углу — стеллаж с папками, на которых написано «Секретно». На стене — фотография Суркова с губернатором.

Сам СУРКОВ сидит в кресле, не вставая. Алексей Дмитриевич, сорок пять лет, лощеный, в безупречном костюме. Лицо — приятное, даже красивое, если не всматриваться в глаза. А глаза — пустые, как у рыбы. Он улыбается — дежурно, по-чиновничьи.

— Марат! — голос мягкий, вкрадчивый. — Проходи, садись. Не стесняйся. Мы же коллеги. Бывшие.

Марат не садится. Останавливается у стола, смотрит сверху вниз. Сурков ниже ростом — и знает это, и ненавидит.

— Зачем позвал? — голос Марата сухой, как песок.

Сурков вздыхает — тяжело, с театральным надрывом.

— Марат, Марат… Я же помочь хочу. По-человечески. — Он достает из стола конверт, кладет на стол. — Тут деньги. Не много, но на первое время. И билет. В Краснодар. Там у меня знакомые, пристроят тебя на работу. Охранником, не обижайся. Но жить будешь.

Марат не смотрит на конверт. Смотрит на Суркова. Видит, как тот отводит взгляд. Как пальцы левой руки чуть заметно дрожат — он прячет их под стол.

— Ты меня выгнал, — говорит Марат. — Теперь высылаешь? Совесть проснулась?

Сурков морщится, как от зубной боли.

— Не проснулась. У меня, Марат, совесть спит давно. Но я тебе добра желаю. Уезжай, пока цел. Корявый тебя не простит. А я… я ничего не могу сделать. У меня руки связаны.

— Руки связаны? — Марат наклоняется ближе. Говорит тихо, почти шепотом. — Или ты ему данные сливаешь? О рейдах? О засадах? О моих людях?

Сурков бледнеет. Не сильно — чуть-чуть, на полтона. Но Марат замечает.

— Ты чего, Марат? — голос Суркова прыгает. — Ты чего несешь? За кого ты меня принимаешь?

— За того, кто боится, — Марат выпрямляется. — Я вижу твой страх, Сурков. Он от тебя за версту разит, как перегар. И боишься ты не меня. Ты боишься, что Корявый тебя сдаст. Или я что-то найду. Или время придет — и спросят по полной.

Сурков встает — резко, кресло откатывается к стене. Лицо его искажается — на секунду, но Марат видит под маской чиновника злобное, трусливое лицо человека, который готов на всё, чтобы выжить.

— Ты… — Сурков давится словом. — Ты ничего не докажешь. Я замначальника ГУ. У меня… у меня покровители.

— Покровители? — Марат усмехается. — Ты даже не знаешь, что завтра будет. А я знаю. Завтра Корявый придет за тобой. Потому что ты ему больше не нужен. Ты использованный презерватив, Сурков. Его и за ногу выкидывают.

Сурков бьет кулаком по столу — прибор подпрыгивает, звякает янтарь.

— Вон! — кричит он. — Вон отсюда, Хасанов! Я тебя предупредил. Если не уедешь — пеняй на себя.

Марат спокойно поворачивается. Идет к двери. У порога останавливается.

— Слушай, Сурков. — Он не оборачивается. — Ты знаешь, что я завалил банду Решетова? Один, без подмоги, с одним пистолетом. Меня тогда наградили. Ты сам мне медаль вручал. Помнишь?

Сурков молчит.

— Так вот, — Марат открывает дверь. — Корявый — не Решетов. Он мелкий. А ты — даже не мелкий. Ты навоз. И тебя смоет первым.

Он выходит. Дверь закрывается.

В коридоре — пустота и тишина. Марат идет к лифту, но ноги не слушаются. Он останавливается у окна, смотрит на улицу. Там — люди. Машины. Жизнь.

Внутри — пустота. Не злость. Не страх. Пустота. Потому что человек, который должен был быть его товарищем, его начальником, его опорой — оказался гнилым. Гнилым насквозь. И эта гниль заразила всё: систему, присягу, веру в то, что «служить России» — это святое.

Он вспоминает свой первый день в академии. Как они стояли на плацу, молодые, глупые, с горящими глазами. Как клялись: «Служу России! Служу Закону!». И как верили.

А теперь? Теперь один из них — уголовник, пьющий водку в гараже. Второй — чиновник, продающий за деньги своих же. А третий — Марат — стоит у окна и не знает, кому верить.

Он сжимает кулак. Ногти впиваются в ладонь — больно, но это отвлекает.

«Не раскисать, — говорит он себе голосом отца. — Ты мужчина. Ты — Хасанов».

Выходит, на улицу. Солнце бьет в глаза — белое, злое. Марат щурится, достает телефон. Одно сообщение — от Наташи.

«Марат. Я знаю про Корявого. И про Суркова. Мне нужно тебе кое-что показать. Встретимся в "Витражах" в 18:00. Пожалуйста, приди. И не отказывайся»

Он смотрит на экран. Долго. Потом пишет:

«Приду»

Прячет телефон.

Идет через дворы, не глядя по сторонам. Где-то в кустах — возня. Он не оборачивается. Слежка. Их двое, может, трое. Корявый проверяет, куда он пошел.

«Пусть смотрят, — думает Марат. — Пусть видят, что я не боюсь».

Но в груди — холод. Не страх. Предчувствие. Он знает: Корявый не простит отказа. Удар будет быстрым, жестоким, и удар этот придется не по Марату.

По кому? По Фитилю? По Геннадию Петровичу? По Наташе?

Марат ускоряет шаг. Надо успеть. Надо всех предупредить.

Он не знает, что Денис уже попал в засаду. Не знает, что через два часа он получит звонок, от которого кровь застынет в жилах.

Не знает — но чувствует. Потому что у зверя, загнанного в угол, обостряются все чувства.

В это же время. Дворы на юго-западе.

Денис «Фитиль» идет от метро. В наушниках — тяжелый рок. Он не слышит, как за ним идут трое. Не видит белого фургона без номеров. Он думает о матери — как она плакала, когда он сказал, что уезжает. Думает о Марате — как тот выглядел в гараже: уставший, но несгибаемый.

Он сворачивает в арку.

— Эй, пацан.

Голос — спокойный, даже вежливый. Денис оборачивается.

Удар. Боль вспыхивает в затылке, перед глазами — белая вспышка, потом — темнота.

Последнее, что он слышит — голос:

— Грузите его. Живого, сказано.