Александр Гарцев – Служу России (страница 2)
Он молчит. Сжимает телефон так, что пластик скрипит.
— Понял, — находит в себе силы. — Ир… ты права. Я не умел быть дома.
— Ты умел, — она вздыхает, и в этом вздохе — годы. — Просто выбрал другое.
Короткие гудки.
Марат стоит посреди пустой улицы. Фонари мигают, накрапывает дождь. Где-то лает собака. Город живет своей жизнью, не замечая одного человека, у которого только что отняли последнее, что у него было.
Он не плачет. Он давно разучился.
Квартира пахнет пустотой. Голые стены — Ирина забрала картины. Пустые полки — она забрала книги. На столе осталась только папка с пластиковым скоросшивателем: «Увольнение. Проверка. Хасанов М. И.».
Он открывает ее. Читает знакомые строки, уже в сотый раз.
«…сотрудник Хасанов М. И. применил физическую силу к задержанному Короткову Д. С. (не является родственником), что подтверждено видеозаписью камеры наблюдения. Задержанный получил телесные повреждения в виде…»
Дальше он не читает. Он помнит все наизусть.
Тот уголовник плюнул ему в лицо. Плюнул и сказал: «Твой отец, фронтовик? Тоже, наверное, срал в штаны, когда немцы шли». Марат ударил один раз. Один. Но бил со всей силы, со всей ненависти, которую копил годы. Сломал челюсть, три ребра, выбил два зуба.
Он бы сделал это снова. Не колеблясь.
Но система решила иначе. Системе нужен был козел отпущения. Сурков, его бывший зам, подсуетился — написал рапорт, приложил видео, сделал все чисто. Марата уволили «за грубое нарушение». Без пенсии. Без выходного пособия. Без права работать в органах.
Он кладет папку на стол. Берет в руки фотографию отца — фронтовика в выцветшей гимнастерке, с орденами на груди. Смотрит в глаза человека, который не дожил до этого позора.
— Служил… — говорит Марат вполголоса. — И что?
Тишина. Только часы на стене тикают — механические, как у той женщины в кафе. Только дождь барабанит по подоконнику.
Он садится на пол, спиной к холодной стене. Закрывает глаза.
Завтра Корявый сделает следующий шаг. Марат это знает. Война только началась, а он уже проиграл — жену, работу, имя.
Но он еще не проиграл себя.
За окном гаснет последний фонарь.
Глава 2. Возвращение
Раннее утро. Над городом висит низкое свинцовое небо — такое тяжелое, что, кажется, оно вот-вот треснет и упадет на крыши. Сентябрьский дождь не льет, не моросит — он просто есть, как хроническая боль, к которой привыкаешь, но не перестаешь замечать. Воздух пахнет мокрым асфальтом, прелыми листьями и выхлопными газами. Фонари еще горят — тускло, желто, как больные глаза.
Место действия — спальный район на южной окраине. Пятиэтажки хрущевской постройки облезли, как старые звери. Дворы-колодцы, гаражи-ракушки, качели без цепей. У зала тхэквондо — пристройка к бывшему ДК, стены в граффити, дверь обита ржавым железом. Над входом — вывеска, у которой не горят две буквы. Здесь даже утро выглядит как вечер.
Марат не спал эту ночь. Сидел на полу, прислонившись спиной к батарее, и слушал, как часы отбивают каждый час. Думал об Ирине. О том уголовнике с перебитой челюстью. О Корявом, который вышел на свободу и уже шлет приветы через шестерок с цепями.
В пять утра он встал, умылся ледяной водой, надел старые джинсы и толстовку. Вышел в город.
Сейчас он сидит на корточках у входа в зал, пьет кофе из пластикового стаканчика и смотрит на пустой двор. Дождь моросит, собирается каплями на капюшоне. Мимо проходит редкий прохожий — не глядя, торопливо, пряча лицо в воротник. Никто не узнает в этом уставшем мужчине с небритым лицом старшего оперуполномоченного, чье имя еще полгода назад гремело в сводках.
Но Марат замечает всё.
Вон та серая «Лада» — стоит уже сорок минут, двигатель заглушен, в салоне два силуэта. Вон тот парень в спортивном костюме — прошел мимо трижды, каждый раз сворачивая за гараж. Вон еще один — с газетой, хотя дождь идет, а газета сухая.
Слежка. Открытая, наглая. Корявый даже не пытается прятаться — он демонстрирует силу. «Я здесь, я смотрю на тебя, и ты ничего не можешь сделать».
Марат допивает кофе, сминает стаканчик, бросает в урну. Заходит в зал.
Внутри пахнет пылью и деревом. Зал пуст — первая тренировка только в четыре. Марат проходит к своему месту, садится в позу лотоса на татами. Закрывает глаза.
Отец учил его: «Когда враг смотрит на тебя, не смотри на него. Смотри сквозь него. Видь, что за его спиной».
Марат открывает глаза. За его спиной — пустой зал, маты, мешки. А за спиной слежки — Корявый. А за спиной Корявого — Сурков. Бывший зам. Тот, кто подписал его увольнение. Тот, кто теперь наверняка пьет кофе в кабинете с табличкой «Замначальника ГУ», пока Марат сидит на татами без зарплаты и звания.
Телефон вибрирует — сообщение от неизвестного номера. Одно предложение:
«Вадим приглашает на разговор. В 12:00. Гаражный кооператив "Южный". Приходи один. Иначе пострадают твои»
Марат удаляет сообщение. Встает.
Он не пойдет. Он знает эти приглашения — забитый гараж, бетонный пол, двое с арматурой. Но и игнорировать нельзя. Корявый воспримет молчание как слабость.
Значит, нужно ответить. Но не так, как ждут.
Он выходит из зала в 11:15. Серая «Лада» все еще стоит. Парень в спортивном костюме теперь сидит на лавочке у подъезда, делает вид, что слушает музыку в наушниках.
Марат не смотрит на них. Он идет к гаражному кооперативу — только не к «Южному», а к «Северному», за три квартала. Там его территория. Там он знает каждый проход, каждую крышу, каждый люк.
Он заходит в лабиринт гаражей. Железные ворота, масляные лужи, брошенные покрышки. Время здесь застыло — как в девяностых, когда решали вопросы не звонками, а кулаками. Марат останавливается у третьего гаража, достает ключ — бывший напарник дал ему этот ключ два года назад, на всякий случай. Внутри — старенькие «Жигули» под чехлом, ящик с инструментами и пара стульев.
Он садится. Ждет.
Ровно в 12:00 в дверь стучат — три коротких, один длинный. Свой.
— Входи.
Вваливается Денис. Растрепанный, возбужденный, с огромным синяком под глазом.
— Марат Ильдарыч! — голос срывается на фальцет. — Они вчера к моей матери пришли. Спрашивали, где вы. Я им — не знаю. А они меня — вот!
Он тычет в синяк. Марат смотрит спокойно, но внутри что-то обрывается. Своих не бросают. Но его уже бросили. А он бросать не умеет.
— Фитиль, — говорит Марат тихо. — Вали отсюда. На месяц. К тетке в область. И мать забери.
— А вы?
— Я разберусь.
Денис открывает рот, чтобы спорить, но Марат поднимает ладонь. Тот замолкает. Выдыхает. Кивает.
— Я вернусь, Марат Ильдарыч. Вы только... не пропадите.
— Живым буду — значит, не пропал.
Денис уходит. Марат остается один в гараже, среди запаха бензина и ржавчины. Он достает телефон, пишет одно сообщение на тот номер, от которого пришло приглашение:
«Я не приду. Но ты придешь ко мне сам. Скоро»
Отправляет. Выключает телефон.
Вечером он возвращается к залу. Дождь кончился, но асфальт блестит, как зеркало. Фонари зажглись — мертвенно-белые, выбеливающие лица прохожих.
«Лады» уже нет. Вместо нее — черный джип с тонированными стеклами. Марат узнает машину. Корявый любил такие — бронированные, тяжелые, как танки.
Из джипа выходят двое. Не те, что утром. Эти — другие. Один — бычий, с бритым затылком и бычьей шеей. Второй — сутулый, в длинном черном пальто, с лицом, которое хочется забыть.
— Хасанов? — спрашивает бритый. — Вадим Сергеич ждет.
Марат останавливается в трех шагах. Смотрит на них. Считает — двое. Оружие — вероятно, травмат или нож. Не больше.
— Я уже ответил, — говорит он. — Пусть ждет.
Бритый делает шаг вперед. Марат не двигается.
— Ты, бродяга, — цедит бритый, — не понял, кто перед тобой? Вадим Сергеич...
— ...бык вонючий, — заканчивает Марат спокойно. — Я его закрывал. Я помню, чем он дышит. А ты иди, передай: если еще раз тронет моих — в том числе мать Фитиля — я не буду играть по правилам. У меня нет звания. Нет присяги. Мне нечего терять.