Александр Гарцев – Силуэт в тумане карьеры (страница 4)

Три персонажа. Три характера. Три взгляда на жизнь.

Сашка стоял перед картиной и чувствовал, как мурашки бегут по спине. Он знал этих людей. Он видел их каждый день. Старик — его дед, который пережил войну и никогда не жаловался. Мальчик — соседский пацан, который смотрел на мир с безмятежной уверенностью, что все будет хорошо. А юноша... юноша был он сам.

Сашка вдруг понял это с удивительной ясностью. Юноша с книгой в руках, который смотрит на мир с недоверием, который держит знания как защиту, но при этом не понимает, зачем они ему. Который ищет ответы, но не знает вопросов.

Он приблизился к картине, чтобы рассмотреть детали. Художница написала юношу с поразительной точностью — угловатые плечи, сжатые губы, напряженные пальцы, сжимающие книгу. В его позе было что-то от защищающегося человека — будто он ждал удара. И в то же время — вызов. "Я здесь. Я не сдаюсь. Но я не знаю, куда идти".

Сашка перевел взгляд на старика. Тот уже не казался уставшим. Он казался спокойным. "Ты пройдешь через это, — говорил его взгляд. — Ты выдержишь. Но сначала тебе придется многому научиться".

Мальчик смотрел сквозь все это, как сквозь стекло. Он еще не знал, что будет. И эта невинность была одновременно утешительной и пугающей.

— Нравится? — услышал Сашка голос сбоку.

Он повернулся. Рядом стоял мужчина в очках, с седой бородкой. Художник, наверное, или просто посетитель.

— Не знаю, — честно ответил Сашка. — Я смотрю и не могу понять, нравится или нет. Но она зацепила.

— Это хорошая работа, — кивнул мужчина. — Широкова — она вообще редко ошибается. Пишет так, как видит. Без прикрас.

— А что она хотела сказать? — спросил Сашка. — Три поколения?

— Три взгляда, — поправил мужчина. — Детство, молодость, старость. Но дело не в возрасте. Дело в том, как человек смотрит на мир. Один смотрит с надеждой, второй — с вызовом, третий — с принятием.

— А как правильно? — спросил Сашка.

Мужчина улыбнулся:

— Правильно — по-своему. У каждого свой путь. Но у всех он ведет к одному.

Он кивнул на старика.

— К принятию.

Сашка долго смотрел на картину. Он думал о себе, о своей жизни, о том, что он еще не выбрал, как ему смотреть на мир. Иногда ему казалось, что он — мальчик. Наивный, чистый, еще не знающий всей грязи. Иногда — юноша. Угловатый, злой, с книгой в руках, которая не дает ответов. Но ему хотелось быть стариком. Спокойным. Мудрым. Принимающим.

Он отошел от картины и прошел по залу еще раз. Другие работы не трогали его так сильно. Он остановился у выхода, посмотрел на часы. Было около часа дня. Солнце уже ушло из зала, и помещение стало прохладным.

На выходе он снова взглянул на "Групповой портрет". Сказал себе: "Я еще вернусь сюда. Когда пойму, что мне надо".

Он оделся, вышел на улицу. Снег уже не блестел так ярко, небо затянулось легкой дымкой. Сашка пошел к автобусной остановке, сунув руки в карманы.

В автобусе он достал блокнот и записал:

"Три взгляда. Один — детство. Второй — молодость. Третий — старость. Я сейчас — между вторым и третьим. Еще не принял, но уже не бунтую. Что будет дальше?"

Он закрыл блокнот и посмотрел в окно. За стеклом проплывали знакомые улицы, дома, люди. Обычный ноябрьский день. Но Сашка чувствовал, что что-то изменилось. Что-то щелкнуло внутри, как пазл, вставший на место.

Когда он вернулся в свой городок, уже вечерело. Снег потемнел, стал синим в сумерках. Он шел по улице и думал о юноше с книгой. О том, что он тоже часто смотрит на мир с вызовом — потому что боится. Боится, что не поймут. Боится, что не примут. Боится быть наивным, как мальчик. И не быть мудрым, как старик.

Дома он снова открыл блокнот и написал:

"Мне нужно найти свой взгляд. Не детский. Не бунтарский. Свой. Который будет правдой. Даже если она некрасивая".

Он закрыл блокнот, посмотрел на темное окно, за которым кружились редкие снежинки, и понял, что этот поиск только начинается.

---

Вечером он снова сидел в своей комнате, перелистывая блокнот. На третьей странице было написано: "8 ноября. Выставка. Широкова. Групповой портрет". Он еще раз прочитал свою запись, затем перевернул страницу и начал писать новую:

"Я хочу быть писателем. Писатель должен видеть жизнь не как она есть, а как она чувствуется. Он должен уметь смотреть — как старик. Принимать — как старик. Но при этом не терять способности удивляться — как мальчик. Я не хочу быть юношей с книгой, который ничего не понимает. Я хочу быть тем, кто понимает все".

Он положил ручку, откинулся на спинку стула и посмотрел на тени, пляшущие на потолке от уличного фонаря. В голове крутилась одна мысль: "Найти свой взгляд. И не потерять его".

Где-то за стеной заиграло радио — кто-то включил "Время". Голос диктора сообщал новости: успехи промышленности, завершение пятилетки, трудовые рекорды. Сашка слушал и думал о том, что эти новости — тоже часть жизни. Но его жизнь — это не только успехи и рекорды. Это еще и тихий вечер, и снег за окном, и картина на стене, и юноша с книгой, который так похож на него.

Он взял блокнот и на последней странице написал:

"В человеке все прекрасно. Даже его сомнения. Даже его бунт. Даже его страх. Главное — чтобы это было честно".

И добавил:

"До встречи, старик. Я еще не готов стать тобой, но я уже иду к тебе".

---

За окном падал снег. Тихий, спокойный, ничего не требующий. Просто падал. И в этом тоже была красота.

Глава 4. Утро в поселке и Лановой

Декабрьское утро в поселке соседнего района было холодным и хрустальным. За окном — в деревенском доме отчима мороз разрисовал стекла причудливыми узорами, и сквозь них солнце пробивалось мутными, размытыми пятнами. В комнате пахло старыми половицами, нафталином и чем-то сладким — то ли прошлогодним вареньем, то ли сушеными травами, развешенными на печке.

Сашка открыл глаза и долго не мог понять, где он. Потолок низкий, деревянный, с трещинами. Рядом — шкаф с потрескавшейся дверцей. Слышно, как за стеной кто-то кашляет — отчим, наверное, уже встал.

Сон еще висел в голове, как туман. Сашка лежал и пытался его удержать. Что-то было в нем — теплое, хорошее. Ночь. Он с девчонкой. Где-то сидят. Или стоят. И целуются. Просто. Красиво. Спокойно. Она опустила руку зачем-то. Потом достала, посмотрела на ладошку и хихикнула. Хулиганка.

Сашка усмехнулся своим мыслям. Ну и сон. Приснится же такое — ладошки девичьи. Ужас что снится.

Он повернулся на бок, посмотрел на дверь. За ней было тихо. Раннее утро, все еще спят. Он зевнул, прислушался к звукам. Где-то за окном лаяла собака, постукивали по мерзлой земле чьи-то шаги. Из-за стены тянуло теплым — там, в кухне, горела печь.

Он решил встать. Поднялся, натянул брюки, вышел в коридор. Было холодно — в доме еще не протопили. Он прошел на кухню, где горел керосин, заварил чай. Сделал глоток горячего, обжигающего, смотрел в окно — там, на снегу, было солнечно и бело.

Согревшись, Сашка вернулся в комнату, нырнул под одеяло. Та девчонка из сна уже не приснилась. Он поворочался, устроился поудобнее и провалился в сон — без снов, просто отдых.

---

Проснулся он около десяти. Солнце уже поднялось высоко, и в комнате было светлее. За стеной слышались голоса — отчим и мама уже встали, что-то гремели на кухне. Сашка умылся холодной водой, оделся, зашел попрощаться.

— Ты куда, Сашка? — спросила мама, вытирая руки о передник. — Оставался бы. Пирогов напеку.

— Не могу, — улыбнулся Сашка. — В город надо. Сегодня с парнями на встречу с актером идем. Лановой приезжает. А вечером дежурство в клубе.

— Ну смотри, — вздохнула она. — Береги себя.

Он поцеловал ее в щеку, пожал отчиму руку и вышел на улицу. Мороз был крепким, градусов под двадцать. Снег поскрипывал под ногами, воздух казался стеклянным. Сашка шел к автобусной остановке, щурился от солнца и чувствовал себя почти счастливым.

---

В Кирове они встретились у Дома культуры. Нас собралось много — человек сто, не меньше. Все толпились в фойе, ждали, когда откроют дверь в большой зал. Сашка стоял со Славкой и Витькой, курил, поглядывал по сторонам.

— Слышали, Лановой сегодня про съемки рассказывает, — говорил Витька. — Говорят, смешно рассказывает. Живой такой.

— А ты его фильмы смотрел? — спросил Славка.

— Конечно. "Офицеры" — круто. "Алые паруса" тоже. Он там красивый был, молодой.

— А сейчас старый, — усмехнулся Славка.

— Двадцать лет прошло! — возразил Витька. — Конечно, не такой, как раньше. Но все равно — Лановой!

Сашка слушал и улыбался. Они стояли в толпе, ждали, и было в этом ожидании что-то праздничное. Как будто они не на встречу с актером шли, а на концерт или на премьеру.

Наконец дверь открыли. Все двинулись в зал, забились в кресла, расселись. Сашка оказался на третьем ряду, рядом с какими-то девчонками из училища. Они громко переговаривались, поправляли прически, то и дело поглядывали на сцену.

Лановой вышел через пять минут. Он был в строгом костюме, при галстуке. Седина уже проступила на висках, но глаза остались молодыми — живыми, яркими. Он улыбнулся, поздоровался, и зал взорвался аплодисментами.

— Начнем, пожалуй, с того, что я вам расскажу, — сказал он, садясь на стул. — Как я снимался в первом фильме. Мне тогда было двадцать лет, я только окончил Щукинское училище, и меня взяли на роль в "Сержанте". И я думал, что все знаю. Все!