Александр Гарцев – Силуэт в тумане карьеры (страница 6)

— Нет, — сказал он мягко. — Ты не глупая. Ты просто тоже ищешь.

Он надел жилетку, вышел в подъезд. На улице было холодно, он глубоко вдохнул, посмотрел на небо. Звезды были яркими, как будто их кто-то специально зажег для него. И он улыбнулся — странной, неловкой улыбкой.

"Это все к лучшему", — подумал он.

И пошел домой. Голова гудела, но он знал, что утром все пройдет. И оставит только ощущение — легкое, как снег, как холодный воздух. И ночь, в которой он так и не поцеловал девушку, но которая оказалась важнее тысячи поцелуев.

Он уснул сразу, как коснулся подушки. Сон пришел черный, глубокий, без снов. И только утром он вспомнил, что ему завтра на собеседование в театр. И еще, что надо купить билеты в Киров. И еще, что Витька и Славка будут ждать его у клуба.

"Жизнь идет", — подумал он, открывая глаза.

Глава 5. Стихи и ревность

Январь встретил крепкими морозами. Снег лежал плотный, скрипучий, и по утрам, когда Сашка выходил из дома, он чувствовал, как воздух обжигает ноздри, а иней оседает на ресницах. Заводские трубы дымили густо и низко, сливаясь с серым небом. Вечерами становилось особенно тихо — ни ветра, ни звуков, только свет фонарей, разливающийся по снегу желтыми кругами.

Сашка сидел в своей комнате, за столом, и смотрел в окно. На улице ни души. Только редкий прохожий в черном пальто торопится куда-то, согнувшись от холода. Сашка провел пальцем по запотевшему стеклу, оставляя след, и повернулся к столу.

Перед ним лежал раскрытый блокнот. На чистой странице он уже написал несколько строк. Сашка взял ручку и продолжил:

Снова день всем чужой.

Равнодушно смотрю в глаза.

Снова я не с тобой.

Я один. Без тебя.

Он перечитал написанное и усмехнулся. Наивно. Слишком просто. Но иначе не получалось. Мысли путались, когда он думал о ней. О Гальке. О том, как она смеялась в прошлую пятницу, когда они встретились у кинотеатра. О том, как она взяла его под руку и сказала: "Ты какой-то странный сегодня". О том, что он не ответил, а просто улыбнулся и увел ее в зал.

Он отложил ручку и закрыл блокнот. Снова открыл. Взял другую ручку. Написал:

Вспоминая тебя,

Я стихи прошепчу.

Вспоминая тебя,

Свою песню спою.

Сашка знал, что это не стихи, так, рифмованные строчки. Но они шли изнутри, из того места, которое он сам не до конца понимал. Он не знал, любит ли он Гальку. Знал только, что она ему нужна. Что без нее вечера пустые. Что с ней — они становятся другими.

Он вдруг вспомнил, как стоял на танцах в "Труде" и смотрел, как она кружится с кем-то. Как подошел к ней в перерыве и спросил, не хочет ли она с ним пойти. А она засмеялась: "Ты же меня всегда ждешь, а я даже не знаю, почему". И ушла с другим. Сашка тогда ничего не сказал, только проводил ее взглядом и пошел к своим.

Он встал из-за стола, подошел к окну. На улице стояла тишина. Только ветер слегка шевелил сугробы. Где-то вдалеке, у переезда, прошел поезд — гудок разнесся над городом, протяжный и одинокий.

Сашка обернулся к столу и снова сел. Он взял другой лист, который лежал под блокнотом. На нем было записано:

"Даже в самых своих откровенных высказываниях я лгу, а он даже в самой явной своей лжи искренен".

Он не знал, о ком это. Может, о Вовке. Может, о Славке. Может, о самом себе. Он вглядывался в слова и думал: "Почему я не могу быть искренним до конца? Почему я боюсь сказать ей то, что у меня внутри?"

Он взял новую ручку и набросал еще несколько строк:

Почему не посмел?

Не узнать никому.

Почему не посмел?

Я и сам не пойму.

Ему вспомнился разговор с Валерием Леонидовичем на занятии школы рабкоров. Тот говорил о том, что в литературе важна честность. Что читатель чувствует фальшь. Что настоящий писатель — это тот, кто не боится говорить правду.

"Правду, — подумал Сашка. — Но где она, эта правда? Я сам не знаю, что я чувствую. То ли любовь, то ли привычка. То ли ревность, то ли просто одиночество."

В памяти всплыл другой вечер. Он стоял у дверей ее дома, ждал, когда она выйдет. Она задержалась, и он слышал, как она смеялась с кем-то внутри. Потом вышла, увидела его и улыбнулась. "Ты что, здесь уже час?" — спросила она. Он кивнул. Она не поверила.

Сашка взял новый лист и написал:

Я гитару возьму.

Я спою для друзей.

Грустно песню спою

О далекой, о ней.

Он смотрел на строки и понимал, что пишет о Гальке, о девушке, которая не читает книг. Которая не знает, кто такой Есенин. Которая смеется над его длинными волосами. Но которая ночью, когда он провожал ее домой, вдруг повернулась к нему и сказала: "Ты хороший". И ушла. А он стоял и смотрел, как светится окно в ее комнате.

Он вспомнил свое стихотворение о "не посмел" и подумал: "Почему я не могу сказать ей просто: "Я тебя люблю?" Почему мне легче написать это в блокноте, чем сказать в лицо?"

Сашка задумался. Он смотрел на свои стихи и видел, что они — неправда. Или правда, но не полная. Он не написал о ревности, о том, как он мучился, когда она уходила с другим. О том, как он сжимал кулаки, но молчал.

Он отодвинул блокнот и взял чистый лист. Написал:

"Я ищу способ сказать правду. Но я не знаю, где она начинается и где заканчивается. Если я скажу ей: "Я люблю тебя" — будет ли это правдой? Или я просто боюсь, что она уйдет, и мне будет больно?"

Он положил ручку и снова посмотрел в окно. Январская ночь была темной, звезды — редкими. Где-то за домами гудел мороз, сжимал стены, заставлял скрипеть рамы.

Сашка взял блокнот и перелистал до конца, где осталось чистое место. Он написал дату: "8 января". И затем — строки:

"А тучи моих чувств закрыли от тебя

Нежное мерцание моих звезд.

Поймешь ли ты меня?"

Он трижды повторил "Поймешь ли ты меня" и подчеркнул последнее.

Потом встал, закрыл блокнот и убрал его в ящик стола. На душе было странное спокойствие — будто он что-то сделал важное. Неважно, что Галька не прочитает этих строк. Важно, что он их написал. Что он сумел сказать самому себе хотя бы часть того, что чувствовал.

---

Когда Сашка вышел на кухню, мать уже хлопотала у плиты. Он взял чайник, налил кипятка, заварил чай. Мать обернулась:

— Ты чего такой грустный?

— Нормально, — ответил он.

— С девушкой поссорился?

Он вздохнул:

— Как бы поссорился. Мы вообще не ссорились. Просто я ничего не говорю ей, а она уходит. И все.

— Так скажи, — мать пожала плечами. — Что тут сложного? Любишь — скажи. Не любишь — не ходи.

— А если не знаешь?

Она посмотрела на него:

— Знаешь. Ты просто боишься. Или не хочешь брать ответственность. А это — разное.

Сашка допил чай и пошел в свою комнату. Он открыл ящик стола, вытащил блокнот, перечитал написанное за вечер. И вдруг понял, что мать права. Он не знал, хочет ли он любви или боится ее. Может, он просто не готов.

Он закрыл блокнот и написал на последней странице:

"Пойму ли я сам себя?"