Александр Гарцев – Силуэт в тумане карьеры (страница 5)

Лановой улыбнулся, глядя в зал.

— И вот мы снимаем сцену. Я иду по улице, за мной едет оператор на тележке. А я несусь, как конь, потому что мне кажется, что так и надо — быстро, уверенно, по-геройски. И тут режиссер кричит: "Стоп! Ты что, на пожар собрался?" И я стою, краснею, а он говорит: "Ты просто иди. Ты не герой. Ты просто человек. А герой — это когда надо". Я не понял тогда. Думал, он меня ругает. А через год понял — он учил меня правде. Неигровой, настоящей правде.

Сашка слушал, затаив дыхание. Лановой рассказывал легко, с юмором, иногда смеялся сам. Истории сыпались одна за другой: как он играл сцену с собакой, которая не хотела бежать за ним; как на съемках "Войны и мира" чуть не замерз в плаще; как случайно разбил реквизитную вазу и потом полдня ее склеивал.

— А на "Войне и мире" было самое смешное, — говорил Лановой, улыбаясь. — Я играл Вронского. И у меня там была сцена с Анной — она сидит в кресле, вся такая красивая, и я подхожу к ней, говорю что-то... И тут, в самый ответственный момент, я споткнулся о ковер и упал прямо перед ней. На колени. Она сначала испугалась, думала, я сознание потерял. А потом мы оба смеялись полчаса. Еле отсняли.

В зале смеялись. Сашка тоже. Он смотрел на Ланового и думал: "Вот это жизнь. Вот это работа". Актер — это же не только слова, это еще и люди вокруг, и случайности, и смех, и импровизация. Ему вдруг захотелось быть на его месте. Рассказывать, смешить, удивлять.

Когда встреча закончилась, Сашка подошел к столу, где раздавали автографы. Он не просил ничего — просто стоял и смотрел. Лановой улыбнулся ему.

— Молодой человек, тоже хотите в артисты?

Сашка растерялся. Он не знал, что ответить. Только кивнул.

— Тогда вперед! — сказал Лановой. — И не бойтесь ошибаться. Ошибки — это тоже жизнь.

---

Домой Сашка ехал и думал о том, что надо попробовать. В автобусе он достал блокнот и записал номер телефона, который нашел в старой "Кировской правде": "Кировский областной театр кукол. Набор в молодежный артсостав". Он решил, что подаст документы. Через две недели собеседование. Нужно подготовить стихотворение, басню, прозу и песню.

"Если не сейчас, — думал он, — то когда?".

---

Вечером они собрались у клуба "Труд". Дежурство. Вовка записал их всех в комсомольский оперативный отряд — следить за порядком. Сегодня по графику — Сашка, Славка, Витька, Юрка. Сашка пришел в своей вельветовой жилетке с бахромой — модной, длинной, на полруки. На танцах это был фасон.

— Форма, — сказал он Славке, показывая на жилетку. — Теперь нас не обманут.

— Ты как хипарь выглядишь, — засмеялся Славка. — Только звезду на лоб налепи.

— Я художник, — отмахнулся Сашка. — Я так вижу.

Они зашли в клуб. Народу было мало. Ансамбль только разогревался на сцене. Сашка прошел в туалет, закурил с Юркой.

— Ну что, брат, — сказал Юрка, выдыхая дым. — Сегодня мы тут главные. Без нашего разрешения никто не пройдет. И не станцует.

— И не выпьет, — добавил Сашка.

— И не выпьет, — согласился Юрка.

Они вышли, распределили обязанности. Сашка с Юркой — в туалете. Витька — у буфета, чтоб ничего не стащили. Вовка со Славкой — на входе. И все это с чувством собственной значимости. Сашка ходил по залу, строго посматривал на всех, улыбался знакомым, здоровался.

— Привет, Аленка! — крикнул он девушке в синем платье. — Скучаешь?

— А ты? — засмеялась она.

— Я работаю, — важно сказал Сашка, хотя руки чесались пойти плясать.

В перерыве они вышли на улицу. Нашли укромное место за углом, достали бутылку, которую Славка принес с собой. Разлили по стаканчикам.

— Чокаемся? — спросил Славка.

— За дежурство! — объявил Витька.

— За то, чтобы никто не узнал, — добавил Сашка.

Они выпили. Из окна клуба выглянули девчонки, застучали по стеклу:

— Эй, парни! Оставьте нам!

— Еще чего! — крикнул Славка, пряча бутылку.

Они засмеялись, допили, закусили конфетами, которые Юрка принес, и вернулись в зал.

Музыка гремела. Плясали уже во всю. Сашка не выдержал — забыл про дежурство, про ответственность, про все на свете. Он вышел в центр зала, Славка подхватил его, и они задвигали. Шейк — дикий, размашистый, как у Джеймса Брауна на пластинке. Сашка изгибался так, что, казалось, позвоночник сейчас треснет.

К ним подошла Сталина Леонидовна, женщина из комитета, в этом зале вместо грозной директрисы, и положила руку на плечо.

— Молодой человек, — сказала она строго, но с улыбкой. — Вы слишком... изгибаетесь. У нас здесь клуб, а не бразильский карнавал.

Сашка выпрямился, покраснел, но смеялся. Славка тоже.

— Извините, — сказал он. — Мы просто стараемся.

Они перешли на твист, но уже спокойнее.

После танцев Сашка подошел к Алене Черных. Она стояла у стены, смотрела на него с улыбкой.

— Проводишь? — спросила она просто.

— Конечно, — ответил он, хотя в кармане было пусто и голова уже слегка кружилась.

Они вышли на улицу. Мороз уже не казался таким сильным — после выпитого в теле горело тепло. Они пошли через парк, молча. Снег хрустел под ногами, фонари светили жутковато-желтым светом.

— Холодно, — сказала Алена, кутаясь в пальто.

— Идем быстрее.

Они дошли до ее дома — старой двухэтажки с обшарпанным подъездом. Алена открыла дверь, вошла. Сашка за ней. В подъезде горела лампочка. Она нахмурилась, потом улыбнулась.

— Слушай, — сказала она. — Зайдешь? Родителей нет. Обещаю, всего на полчаса.

Он колебался. Голова уже шумела, в кармане была пусто, и ноги подкашивались. Но он кивнул.

Они зашли в квартиру. Маленькая, тесная прихожая, запах старого дерева. Алена скинула пальто, Сашка повесил свою жилетку.

— Проходи.

Они сели на диван в коридоре. Было темно, только свет из кухни проникал в щель. Алена подвинулась ближе.

— Ты знаешь, — сказала она тихо. — Я хотела тебя спросить...

Она замолчала. Сашка смотрел на ее профиль, освещенный слабым светом из кухни. Он чувствовал, как сердце бьется быстрее. В голове пульсировало от выпитого и от этой близости.

— Что? — спросил он.

Она повернулась к нему, взяла его руку в свою. Ее пальцы были холодными.

— Ты Витьку знаешь? — спросила она странно.

— Витьку?

— Он мне нравится, — сказала она просто. — Только он об этом не знает.

Сашка застыл. Он смотрел на нее, на ее глаза, на ее губы. Он чувствовал, как в груди разрастается пустота и облегчение одновременно. Пустота — потому что он думал о другом. Облегчение — потому что теперь было понятно, кто она.

— Ты не скажешь ему? — попросила она.

— Зачем? — сказал он. — Если он тебе нравится, сама скажи. Зачем меня в это путать?

— Ты прав, — она улыбнулась. — Извини. Просто я... боялась.

Сашка посмотрел на нее. Он понял, что не хочет ее целовать. Что он вообще хочет сейчас — просто лечь в кровать и отключиться. Или оказаться на речке, где тихо и ветер колышет траву.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Мне пора. Утром на работу.

— Извини, — повторила она. — Я просто глупая.