Александр Гарцев – Силуэт в тумане карьеры (страница 3)

— А я думала, опять с вентиляцией проблемы, — сказала она. — Садитесь, молодой человек. Водички хотите?

Сашка кивнул. Он сел на стул, положил блокнот на колени, взял стакан с водой, который она ему протянула, и сделал глоток. Вода была теплая, чуть сладкая. Он поставил стакан на стол, взял ручку и открыл блокнот.

— Мария Александровна, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — как идут дела у вашего кинотеатра?

Он осекся. Кинотеатра? Он перепутал. Он готовился к цирку, а спросил про кинотеатр. Мария Александровна удивленно подняла брови.

— Кинотеатра? — переспросила она. — Молодой человек, вы в цирке. Мы показываем представления, а не фильмы.

— Извините, — Сашка почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я хотел сказать... цирка. Как идут дела у вашего цирка?

— Отлично, — улыбнулась Мария Александровна. — Мы каждый месяц перевыполняем план. У нас самая высокая в городе посещаемость.

— Как вам удалось этого добиться? — Сашка изо всех сил пытался не смотреть на свои записи, которые он приготовил.

— Во-первых, мы значительно улучшили обслуживание зрителей. У нас работает буфет, в верхнем фойе можно послушать музыку. Мы часто вывешиваем новые стенды об артистах цирка. У нас есть Доска Почета лучших работников Октябрьского района. Интересный подбор номеров. Все это привлекает новых зрителей.

— На сколько увеличилось число мест?

— На сто пятьдесят. Это немного. Но мы заменили старые деревянные кресла на новые, современные. Пластмассовые, легкие, миниатюрные.

Сашка записывал быстро, почти стенографически — навык, полученный в армии, пригодился. Он уже успокоился. Рука перестала дрожать. Голос стал тверже. Он задал все вопросы, которые запланировал: про труппу, про артистов, про кировского зрителя. Мария Александровна говорила охотно, с удовольствием.

— А как вам наши артисты? — спросила она под конец. — Вы смотрели представление?

— Я приехал только что, — признался Сашка. — Но обязательно посмотрю.

Он закрыл блокнот, поблагодарил директора и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и выдохнул. Получилось. Он справился. Первое интервью — и он справился.

Снег все падал, когда он вышел из цирка. Сашка поднял голову, подставил лицо мокрым хлопьям и улыбнулся. Он чувствовал себя взрослым. Настоящим журналистом. Он пошел к остановке, чувствуя, как в груди распирает от гордости.

---

Вечером он поехал в свой город. Снег уже перестал, но на улицах лежал свежий белый покров, и город казался чистым, новым, почти сказочным. Сашка вышел из автобуса у переезда и пошел к дому. Оттуда — к клубу "Труд", где сегодня были танцы.

На подходе к клубу он увидел Славку, Витьку и Борьку. Они стояли у фонаря, курили, смеялись. Славка что-то рассказывал, размахивая руками, Борька слушал с серьезным лицом, а Витька хохотал, запрокинув голову.

— Сашка! — закричал Славка, заметив его. — Иди сюда! Мы уже думали, ты потерялся.

— Был в Кирове, — Сашка подошел, пожал руки всем по очереди. — Интервью брал. Для газеты.

— Серьезно? — Витька уважительно присвистнул. — И у кого?

— У директора цирка.

— Ну ты даешь, — Витька хлопнул его по плечу. — А мы тут без тебя скучали. Борька вчера в волейбол с пятым цехом играл. Проиграли, конечно. Как обычно.

— Не проиграли, а выиграли, — поправил Борька. — Два сета взяли.

— Ну, один из них по ошибке, — усмехнулся Витька. — Мы сегодня реванш брать собираемся.

Сашка посмотрел на этих двоих и улыбнулся. Витька и Борька были братьями-двойняшками, но совершенно разными. Витька — черноволосый, быстрый, говорливый, вечно придумывающий что-то. Борька — светловолосый, спокойный, молчаливый, но с хитрым прищуром в глазах. Они родились с разницей в пять минут, но казалось, что между ними — целая вечность.

— А девчонки где? — спросил Сашка, оглядываясь.

— Внутри уже, — махнул Славка. — Нинка с Галинкой еще утром прибежали, места заняли. Ты не поверишь, какой сегодня народ будет. Из поселка даже приехали. И Серега вернулся.

— Серега? — Сашка обрадовался. — С армии? Он же в ЮГВ служил, как я.

— Да, в Венгрии, — кивнул Славка. — Приехал на днях. Сегодня будет на танцах. Надо его найти, познакомить со всеми. Он же никого не знает здесь, кроме вас.

— Это надо сделать, — согласился Сашка. — У меня еще друзья по армии есть. Санька Задорин, Колька Сураев. Тоже в Венгрии служили. Надо всех собрать.

Он представил, как здорово будет собраться всем вместе. Он, Серега, Санька, Колька. И новые друзья — Витька, Борька, Славка. Весь вечер — разговоры, воспоминания, смех. Сашка вдруг почувствовал, как его переполняет радость. Простая, человеческая радость.

Они пошли к клубу. Снег хрустел под ногами. Сашка шел и смотрел по сторонам. Фонари горели желтым светом, отражаясь в снегу. Деревья стояли в белых шапках, и ветки казались пушистыми. Из клуба доносилась музыка — играл ансамбль, и через стены было слышно, как пляшут.

— Хорошая погода, — сказал Сашка. — И компания хорошая.

— А ты только заметил? — усмехнулся Славка. — Мы уже час тут стоим, ждем тебя, а ты — "хорошая погода".

— А я рад, — сказал Сашка, глядя на снег, на друзей, на огни клуба. — Я так рад, что мы вместе. Что есть вы. Что мы здесь.

Витька странно посмотрел на него, но ничего не сказал. Просто хлопнул по плечу и подтолкнул к двери.

— Иди, иди, философ. Там девчонки заждались. И Серега уже внутри, наверно.

Они вошли в клуб. Тепло, гул голосов, музыка, запах духов и сигарет. Сашка зажмурился на секунду, впуская в себя этот мир. Друзья, танцы, смех. Новый снег за окном. И жизнь, настоящая, живая.

Он пошел к сцене, где уже танцевали знакомые лица. Славка сказал, что Серега приехал — и Сашка знал, что вечер будет долгим. И что Серега приехал не один. Что завтра он позовет Саньку и Кольку. И все они снова будут вместе.

И жизнь казалась бесконечной. И счастье — таким простым.

Он улыбнулся, подмигнул Славке и шагнул в толпу.

---

За окном клуба падал снег. Белый, чистый, новый. И казалось, что вся жизнь — впереди. И что все, абсолютно все — возможно.

Через несколько дней Сашка сидел в своей комнате, перечитывал записанное интервью и думал о Сереге, о Витьке, о том, как хорошо было вчера. Он взял чистый лист и написал вверху:

"Вечер. Снег. Друзья. Счастливый человек".

И почувствовал, что это — не для газеты. Это — для себя.

Глава 3. Три взгляда

Середина ноября выдалась на редкость ясной. Снег, выпавший неделю назад, уже утоптался, превратившись в твердый наст, и теперь по утрам солнце било в окна так ярко, что приходилось щуриться. Воздух стал прозрачным, звенящим, и даже заводские трубы на горизонте казались вырезанными из черной бумаги.

Сашка любил такие дни. Когда холодно, но не ветрено, когда небо — высокое и синее, как в детстве, когда кажется, что весь мир замер и ждет чего-то. Он вышел из дома в половине одиннадцатого, нацепил свою вельветовую жилетку поверх свитера, сунул в карман блокнот и отправился на остановку.

В Киров он сегодня ехал не по заданию редакции. Сам. На выставку картин кировских художников в выставочном зале на улице Ленина.

Он ничего не знал об этих художниках. Не читал рецензий, не смотрел каталогов. Просто увидел объявление в газете и решил сходить. Ему хотелось узнать, как видят этот мир другие люди — те, кто умеет писать не словами, а красками.

Выставочный зал помещался в старом двухэтажном особняке с высокими окнами и лепниной на фасаде. Внутри было прохладно, пахло олифой и свежевыкрашенными стенами. Сашка сдал пальто в гардероб и вошел в первый зал.

Картин было много. Пейзажи, портреты, натюрморты. Художники из Кирова и области — те, кого он никогда не слышал, чьи имена не гремели в столичных журналах. Сашка проходил мимо них, иногда останавливаясь, рассматривая мазки, цвета, композицию. Что-то нравилось, что-то нет. Но в целом, он чувствовал — чего-то не хватает. Чего-то, что зацепило бы по-настоящему.

Он перешел во второй зал.

Там было светлее — большие окна выходили на юг, и солнце лилось прямо на картины. Сашка остановился у дальней стены, где висело несколько портретов, написанных в свободной, почти эскизной манере. И тут он увидел ее.

"Групповой портрет" — так называлась картина. Подпись внизу: И. Широкова.

Сашка замер. Он стоял и смотрел на три фигуры, изображенные на холсте, и чувствовал, как внутри что-то щелкает, как будто он нашел ключ к запертой двери.

На старом продавленном диване сидел человек. Старый, седой, с усталым лицом. Он полулежал, выставив колено, и в руке его дымилась папироса. Глаза — прищуренные, внимательные. Он смотрел на зрителя с долгой, спокойной мудростью, которая не требует слов. Этот взгляд знал все. Он видел войну, голод, смерть, любовь, предательство — и принял их. Просто принял, как данность.

Чуть впереди, ближе к зрителю, сидел мальчик-подросток. Лет тринадцать. Большие синие глаза, чистая кожа, спокойное лицо. Он смотрел на зрителя с легким равнодушием — будто говорил: "Я еще не знаю, что такое жизнь, но я уже догадываюсь, что в ней есть что-то неправильное". Не было в нем ни злобы, ни тревоги. Было только детское всезнание, которое бывает у детей, которые слишком рано поняли, что мир несовершенен.

А рядом, в ногах у старика, сидел третий. Юноша. Лет восемнадцать-двадцать. Угловатый, ширококостный. Лицо мрачное, настороженное. Глаза — такие же синие, как у мальчика, но в них уже не было спокойствия. В них была подозрительность, недоверие, почти враждебность. Он смотрел на зрителя исподлобья, с вызовом. В руках его была книга — он держал ее, как оружие, как щит. Но по выражению его лица было видно — книга ему неинтересна. Или он не понимает ее. Или она ему не нужна.