Александр Гарцев – Октябрьский проспект (страница 2)

— Ты злая.

— Я уставшая, — отрезает Людка, ставит перед ним кружку с жидким чаем и кидает на стол бутерброд — хлеб, кусочек докторской колбасы, лист капусты. Для красоты. — Ешь и одевайся. Сама отведу в школу, нечего шляться одному.

— Я не маленький…

— Ешь, я сказала.

Витька обиженно надувает губы, но хлеб берёт. Людка смотрит на него и чувствует привычную, уже почти неощутимую тяжесть — в животе, в пояснице, в плечах. «Старшая сестра». Это не роль, это приговор. С тех пор как мать окончательно слегла с этой своей поясницей (заклинание «шуганая, наверное, ветром», но Людка-то знает — больничный, уколы, капельницы), она за всех. За мать — сходить в аптеку, приготовить ужин, проверить у папы зарплату, чтобы хватило на счёт за квартиру. За детей — собрать, накормить, накричать, если дерутся, пожалеть, если плачут.

Людка закурила бы. Но отец курит, и сигареты она не берёт из принципа — и так там бюджет трещит. Вместо этого она просто выдыхает долго и шумно, как паровоз, потом запихивает последний бутерброд в рот, жуёт на ходу и идёт одеваться.

---

Восемь утра. Та же серая хмарь, но уже с обещанием.

У техникума было два здания. Одно новое, красивое, современное, четырехэтажное на Октябрьском проспекте. Другое старое, в старинном здании еще сталинской постройки у центральной гостиницы, что на улице Ленина.

Сегодня занятия в новом корпусе.

Людка идёт по Октябрьскому проспекту от остановки к техникуму. Нововятск остался позади, теперь центр — сталинки, скверы, мокрые скамейки. В руке — объёмистая сумка-планшетка из кожзама, набитая конспектами, формой и сменкой. В другой руке — плеер "Весна", чёрный, квадратный, с помятой наклейкой "Воля и разум". В ушах — "S.P.O.R.T.": "Прощай, оружие!". Гитара, тоска, злой голос про выжженные поля. Никакой Алсу.

Она шагает быстро, широко, не глядя по сторонам. Часть пути — вверх по улице Ленина, потом мимо сквера со Степаном Халтуриным — и вот он, политехнический техникум. Четыре этажа мышиного кирпича, обшарпанное крыльцо, на дверях табличка "Курение запрещено", которую все игнорируют. Перед входом традиционная толпа — парни в тёмных куртках, джинсах-клёш, несколько девчонок с бухгалтерского в коротких юбках и прозрачных капронках — мерзнут, но терпят. Красота требует жертв, да.

Людка — в своём обычном: белый пушистый свитер (тёплый, с большим воротником, из секонд-хенда, но чистый), чёрная юбка-карандаш по колено и тяжёлые ботинки "Camelot" — советские ещё, мамины, но на толстой подошве, с блестящими металлическими вставками. Сама прикрутила. На запястье — самодельный браслет из медной проволоки. Тонкая работа, красивая, на лбу — ни одной чёлки, только гладко зачёсанные назад волосы, собранные в тугой пучок на затылке. Деловой такой пучок. ««Колхозница»», —говорят некоторые. А ей плевать. Волосы не лезут в лицо — и ладно.

— Лысенко! — окликают с крыльца. Димон. Улыбается во весь рот, в руке — чей-то плеер, разматывает кассету пальцем, деловито так. — Ты чё такая хмурая? Опять брат по двоечке не принёс?

— Отвали, Ковалёв, — беззлобно, по-свойски. Она его знает сто лет — с первого курса, когда он пробовал за ней приударить, а она просто посмотрела и сказала: "Ты в зеркало видел своё лицо, боец?" Отстал. Стали друзьями. Такое бывает.

— Серьёзно, ну? — не унимается Димон. — Глаза красные. Не спала?

— Дома дела. — Людка дёргает за ручку двери, та поддаётся с привычным скрипом. Внутри тепло, пахнет хлоркой, дешёвым кофе из автомата и ещё чем-то неуловимо съестным — булочками с повидлом из столовой. Она вдыхает полной грудью. — Витька вчера дневник порвал. Видимо, опять в школу вызывают.

— О-о-о, — степенно кивает Димон, заходя следом. — Зачёт. А ты ему?

— Ремня? — переспрашивает она насмешливо. — Не, физра. Пусть на физре бегает. Без ремня набегается.

Димон ржёт. Людка кривит губы в подобии улыбки — это у неё улыбка такая, чуть ироничная, скупая. Но внутри — ни капли веселья. Внутри всё сжато, как пружина. Экзамены скоро. Домашние заботы. И ещё этот…

Она не додумывает. Не хочет. Потому что, если начнёт думать о нём, о Сашке, с этими его серыми глазами и вечно отросшими светлыми патлами, она растеряет всю свою броню. А броня эта — главное, что у неё есть.

---

Корпус техникума живёт своей шумной, многоголосой жизнью.

Лестницы. Вечные споры у расписания. Кто-то бежит, кто-то стоит, прислонившись к батарее греясь. В углу первого этажа — стенд "Наша гордость": выцветшие грамоты за какие-то олимпиады, фото выпускников, которые закончили вуз. Тут же — объявление рукописное: "ВНИМАНИЕ! Конкурс стенгазет ко Дню Победы! Срок до 5 мая!" — и мелко приписано синей ручкой: "Дедлайн не резиновый".

Людка сворачивает в коридор второго этажа. Здесь — кабинеты спецдисциплин, мастерские, лаборатории. Пахнет железом, кабелем и канифолью. Любимый запах. Она улыбается уже по-настоящему, краем глаза замечая вывеску "Электротехника и основы промышленной электроники". Это её территория. Здесь она не "Людка из Нововятска, старшая из четырёх". Здесь она Лысенко Л. В., будущий техник-электрик, один из лучших на курсе. И пусть только кто-то попробует заикнуться, что женщине не место в этой специальности. Пусть только…

— Волков, ты паяльник в розетку не суй, а то опять пробки вышибем.

Это Мастер Петрович — седой, в засаленном фартуке поверх рубашки с закатанными рукавами. Он стоит у дверей лаборатории и сурово смотрит на Сашку, который, согнувшись над столом, пытается намотать провод на катушку. Сашка поднимает голову — серые глаза, слегка растрёпанный — и улыбается виновато, по-мальчишески.

— Геннадий Петрович, я аккуратно. Просто контакт плохой.

— Контакт у тебя в голове плохой, — ворчит Петрович, но беззлобно. — А паяльник — вещь серьёзная. Электричество не любит фамильярности.

Людка останавливается в дверях. Смотрит. Сашка её пока не видит — занят своим проводом. Воротник рубашки расстёгнут, виднеется ключица, шестерёнка на цепочке слегка поблёскивает. На щеке — развод какой-то смазки. А руки — длинные пальцы, аккуратные, — они двигаются быстро, с каким-то даже изяществом, совсем не грубо.

«Не пацан, — думает Людка. — А какой-то… рисованный. С картинки. Только не поймёшь, с какой. То ли герой из старых книг, то ли битник какой».

— Застыла, Лысенко? — окликает её Петрович. — Проходи, не стесняйся. Садись, сейчас задание новое дам.

Людка отмирает, проходит к своей парте — на втором ряду, рядом с окном. Рюкзак скидывает на пол, достаёт тетрадь и ручку. Краем глаза следит за Сашкой. А он — о чудо! — наконец-то поднял взгляд.

Их глаза встречаются. На секунду. Одну.

В его взгляде — испуг. Настоящий, как у зайца. И тут же — растерянность. И потом — этот жар, который он пытается спрятать, опуская ресницы. Он смотрит в стол, начинает что-то усердно перекладывать на нём — паяльник, катушку, зажигалку (зачем зажигалка?).

Людка усмехается про себя — опять эта насмешливая, чуть горькая усмешка, — и отводит взгляд первой. Смотрит на доску. Ждёт Петровича.

Сердце — предатель, оно колотится в горле. Но она не подаёт виду. Она броня. Она старшая. Она справится.

Петрович тем временем кряхтит, открывает журнал, натягивает очки на нос.

— Так, труженики. Слушайте сюда. Задание повышенной сложности. Районный Дом культуры обратился к нам с просьбой — реконструкция системы освещения в малом зале. Проект — для практики, но пойдёт в зачёт как курсовая. Работаем парами. Я назначаю: Волков — Лысенко.

У Людки внутри всё обрывается. Сердце делает кульбит и замирает.

· А че сразу Лысенко? — возмущается Димон с первой парты. — Я тоже хочу Волкова! Мы с ним соседи!

· А ты, Ковалёв, пойдёшь с Кузьминым. У вас стиль работы одинаковый — авось и сработаетесь, — Петрович непоколебим. — Вопросы? Вопросов нет. Всё. Давай, Волков, Лысенко — ко мне через пару, получите техзадание.

Людка оборачивается на Сашку.

Он сидит, смотрит на неё. Серые глаза — такие серьёзные, словно он сейчас решил все проблемы мира. И губы приоткрыты — хочет что-то сказать, но не решается.

Она первая нарушает молчание:

— Ну, Волков, — голос ровный, без дрожи. — Поработаем. Только ты запомни: я спорить не умею красиво. Я спорить буду громко и с фактами.

Он кивает. Еле заметно. И уголки губ чуть-чуть дрожат в улыбке.

— А я не умею спорить вообще. Я умею делать.

Она смотрит на него секунду — и отворачивается к доске. Чтобы не видеть эту улыбку. Потому что от этой улыбки у неё внутри что-то ломается.

Броня даёт трещину.

Глава 3. Схема

Большое окно лаборатории № 34 выходит на юг, и после обеда сюда всегда вползает солнце — жёлтое, апрельское, ещё не по-летнему злое, но уже ощутимо тёплое. Оно ложится прямоугольниками на линолеум, выбеленный до дырок, подсвечивает пыль, которая вечно кружится над старыми столами, и делает золотыми медные жилы проводов, разложенных на подоконнике. Сейчас — начало третьего, пара уже идёт, но группа гудит, потому что Петрович, раздав задания, ушёл в лаборантскую пить чай с корвалолом. А без него аудитория наполняется своим, студенческим, шумом — кто-то списывает, кто-то щёлкает семечки, украдкой, под столом, а Димон Ковалёв, развалившись на стуле, громко рассказывает, как он вчера на танцах в ДК "Родина" "уделал какого-то фраера" из педагогического. Сашка сидит через проход от Димона, но не слушает. Он смотрит на схему, которую только что начертил Петрович на листе ватмана. И думает о другом.